← Назад к обзору

Тишина в поместье Макдак

Золото и пепел во тьме

– Это самая нелепая авантюра в твоей жизни, Гломгольд! – Громкий, хриплый голос Флинхарта Гломгольда эхом отражался от стен заброшенного склада на окраине Даксбурга. – Похитить одного из наследников Макдака прямо перед его носом! Я гений! Я величайший злодей всех времен!

Флинхарт приплясывал вокруг стула, к которому был привязан Дилли. В полумраке склада Гломгольд выглядел еще более нелепо, чем обычно: его борода всклокочена, глаза безумно блестели, а в руках он сжимал старый театральный бинокль, словно это был пульт управления миром.

Дилли сидел неподвижно. Его не пугали ни веревки, ни безумный смех похитителя. После того, как Билли и Вилли «воспитывали» его последние годы, Гломгольд казался почти безобидным. Веревки на запястьях были завязаны дилетантски — Дилли мог бы освободиться за пару минут, но он не шевелился. Ему было всё равно.

– Ну же, парень! Где твои слезы? Где мольбы о пощаде? – Гломгольд остановился прямо перед ним, тяжело дыша. – Я собираюсь потребовать у Скруджа выкуп в миллиард! Нет, в два миллиарда! И он заплатит, потому что ты — его плоть и кровь!

– Он не заплатит, – тихо произнес Дилли. Его голос был сухим, как старый пергамент. – Он даже не заметит, что я пропал. У него есть Билли и Вилли. Они — его гордость. А я... я просто тень.

Гломгольд замер, нахмурившись. Он ожидал чего угодно: хитрости, попыток подкупа, даже истерики. Но это ледяное безразличие сбило его с толку.

– Что ты несешь? – Флинхарт подошел ближе, подозрительно прищурившись. – Ты — Дилли Дак! Самый скользкий тип в этой семейке! Ты должен уговаривать меня вступить в долю или предлагать коварный план мести! Почему ты сидишь как мешок с картошкой?

Дилли не ответил. Он смотрел сквозь Гломгольда, в ту пустоту, которая стала его домом.

– Эй, я с тобой разговариваю! – Гломгольд грубо схватил Дилли за плечо, намереваясь встряхнуть его, но внезапно почувствовал, как мальчик под его пальцами вздрогнул.

Это не был обычный испуг. Это была судорога, пронзившая всё тело Дилли. Он инстинктивно втянул голову в плечи и зажмурился, ожидая удара.

– Ого, полегче, парень, – проворчал Гломгольд, ослабляя хватку. – Я тебя похитил, а не убивать собрался. Я злодей, а не мясник.

Рукав серой формы Дилли зацепился за пуговицу на пиджаке Гломгольда и задрался вверх. В тусклом свете единственной лампочки Флинхарт увидел то, чего не должен был видеть никто.

На бледном предплечье Дилли багровели свежие следы от ожогов, а чуть выше, на самой тонкой части кожи, была вырезана старая, уже затянувшаяся шрамом буква «W». Но хуже всего были синяки — желтые, зеленые, фиолетовые, они покрывали руку Дилли сплошным ковром.

Гломгольд застыл. Он был жадным, эгоистичным, завистливым и часто глупым. Он ненавидел Скруджа Макдака всей душой и готов был на любую подлость, чтобы разорить своего врага. Но Гломгольд вырос в суровых условиях, он знал цену боли. И он умел отличать травмы, полученные в приключениях, от следов систематического истязания.

– Это еще что такое? – Флинхарт осторожно, почти боязливо, взял руку Дилли в свои грубые ладони. – Скрудж... неужели старый скряга совсем лишился рассудка? Если он так обходится с детьми ради экономии на дисциплине, то даже я...

– Это не Скрудж, – прервал его Дилли. Его голос дрогнул впервые за вечер. – Скрудж ничего не знает. Никто не знает.

Гломгольд медленно поднял взгляд на лицо мальчика. Он увидел то, что раньше скрывали тени: тонкий шрам на скуле, припухшую губу и, самое страшное, — абсолютное отсутствие надежды в глазах.

– Тогда кто? – спросил Флинхарт, и в его голосе больше не было пафоса. Осталось лишь странное, несвойственное ему сочувствие.

Дилли молчал. Его нижняя губа задрожала. Стены, которые он возводил вокруг своего сердца шесть лет, начали давать трещины. Здесь, в этом вонючем складе, перед лицом своего злейшего врага, он вдруг почувствовал себя в большей безопасности, чем в собственном доме. Гломгольд был предсказуем в своей злобе. Он был честным врагом. Он не называл боль «любовью».

– Мои братья, – прошептал Дилли.

Слова сорвались с губ, как лавина.

– Билли и Вилли. Они... они делают это уже давно. С тех пор, как мы переехали в поместье. Они говорят, что я их собственность. Что я ничтожество. Что никто не поверит мне, если я расскажу. И мама... мама не поверила.

Гломгольд слушал, не перебивая. Его лицо, обычно искаженное гримасой ярости, разгладилось. Он присел на пыльный ящик напротив Дилли, всё еще удерживая его израненную руку.

– Они вырезали на мне слова, Флинхарт, – Дилли всхлипнул, и первая слеза скатилась по его щеке, оставляя чистую дорожку на пыльной коже. – Они заставляют меня работать по ночам, разбирать их счета, искать лазейки в законах. А если я ошибаюсь... или если Вилли просто не в духе...

Дилли зарыдал. Это был не плач ребенка, а надрывный, хриплый вой сломленного взрослого. Он плакал о потерянном детстве, о предательстве матери, о равнодушии дядей. Он плакал о том, что его жизнь превратилась в бесконечную череду боли и унижения.

Флинхарт Гломгольд, человек, который провел жизнь в попытках уничтожить семью Макдаков, сделал то, чего Дилли не видел ни от одного родственника. Он протянул руку и неловко, колючей бородой касаясь макушки мальчика, погладил его по голове.

– Ну-ну, парень... Тише, – пробормотал Гломгольд. – Я, конечно, злодей, но это... это даже для меня перебор. Эти щенки... они хуже акул в моих родных водах.

Дилли уткнулся лбом в плечо Гломгольда, содрогаясь от рыданий. Весь ужас последних лет выходил из него с этими слезами. Он рассказал всё: про подвал в поместье, про дом-тюрьму, про Вилли с его ножом и Билли с его холодным расчетом.

Гломгольд слушал, и в его душе закипала странная, холодная ярость. Он ненавидел Скруджа, но он уважал его за силу. А то, что делали эти двое, было трусостью. Самой низкой и подлой формой трусости — издевательством над тем, кто не может ответить.

– Послушай меня, Дилли, – Гломгольд отстранился и взял мальчика за плечи, заставляя смотреть себе в глаза. – Я не святой. Я не приду в твой дом с полицией, потому что меня самого арестуют быстрее, чем я успею открыть рот. И Скрудж мне не поверит — он сочтет это очередной моей дурацкой схемой.

Дилли понурил голову, понимая, что Гломгольд прав.

– Но! – Флинхарт поднял палец вверх. – Я знаю одну вещь. Ты — Дилли Дак. Ты был самым умным из них. Ты умел видеть выгоду там, где другие видели мусор. Они сломали твое тело, парень, но твой мозг всё еще работает.

Гломгольд залез в карман своего потрепанного пиджака и достал оттуда помятую золотистую визитку. На ней жирным шрифтом было вытиснено: «ФЛИНХАРТ ГЛОМГОЛЬД. ВТОРОЙ САМЫЙ БОГАТЫЙ СЕЛЕЗЕНЬ В МИРЕ (ВРЕМЕННО)». На обороте был нацарапан номер телефона.

– Это мой личный номер, – Гломгольд вложил визитку в дрожащую ладонь Дилли. – Не тот, по которому звонят кредиторы. Если ты решишь, что с тебя хватит... если ты захочешь мести, а не просто спасения... позвони мне.

Дилли смотрел на визитку, словно на магический артефакт.

– Почему вы помогаете мне? – спросил он, вытирая глаза рукавом.

Гломгольд усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула его обычная хитринка.

– Потому что, если ты уничтожишь Билли и Вилли изнутри, это будет величайшим поражением Скруджа Макдака в истории! Его идеальные наследники, его гордость, окажутся монстрами, поверженными «слабым» братом под руководством Флинхарта Гломгольда! Это же гениально!

Гломгольд достал нож и одним движением перерезал веревки на стуле.

– Иди, парень. Я скажу прессе, что ты сбежал от меня, перехитрив моих акул. Это поднимет твой авторитет в глазах Скруджа. Пусть они думают, что ты всё еще в игре.

Дилли медленно поднялся. Ноги его подкашивались, но в груди, там, где Вилли вырезал клеймо, больше не было только боли. Там появилось что-то еще. Маленькое, острое, как осколок стекла.

– Спасибо, Флинхарт, – тихо сказал Дилли.

– Проваливай, пока я не передумал и не заставил тебя драить мой бассейн! – рявкнул Гломгольд, отворачиваясь, чтобы скрыть странное выражение в глазах.

Дилли вышел из склада. Ночной воздух Даксбурга был холодным, но он казался ему самым сладким ароматом в мире. Он сжал визитку в кулаке так сильно, что острые углы впились в кожу.

Он шел к дому, который ненавидел. Он знал, что Вилли будет в ярости из-за его отсутствия. Он знал, что Билли будет допрашивать его часами.

Но теперь у него было то, чего не было все эти шесть лет.

У него был союзник. У него был план. И, самое главное, у него снова было желание победить.

В ту ночь, когда Дилли вернулся, Билли и Вилли встретили его в прихожей. Вилли уже замахивался для удара, а Билли готовил свою самую холодную речь о дисциплине.

– Где ты был, ничтожество? – прошипел Вилли, хватая его за воротник.

Дилли посмотрел на брата. Его взгляд больше не был остекленевшим. В нем горел холодный, расчетливый огонь, который Вилли раньше никогда не видел.

– Гломгольд похитил меня, – спокойно ответил Дилли. – Но я сбежал. И, кстати, Вилли... я узнал кое-что о его счетах. Кое-что, что сделает нас очень богатыми, если вы будете меня слушать.

Вилли замер, его рука медленно опустилась. Братья переглянулись. Жадность всегда была их слабостью, и Дилли это знал.

– Проходи, – сказал Билли, подозрительно прищурившись. – Рассказывай.

Дилли прошел в дом, чувствуя в кармане жесткий прямоугольник визитки. Он знал, что его путь к свободе будет долгим и кровавым. Он знал, что ему придется играть роль идеального раба еще какое-то время.

Но теперь он больше не был жертвой.

Он был игроком. И он собирался сорвать самый крупный куш в своей жизни: их полное, окончательное уничтожение.

Дилли Дак зашел в свою комнату-кладовку и впервые за много лет улыбнулся. Это была улыбка, которой побоялся бы сам Скрудж Макдак. Улыбка селезня, которому больше нечего терять, кроме своих цепей.

Игра началась. И Флинхарт Гломгольд, сам того не ведая, только что сделал ставку на самого опасного противника в Даксбурге.