← Назад к обзору

Токио Хотел

Шепот неоновых дождей

Утро в Гамбурге началось с густого тумана, который, казалось, просочился сквозь кирпичные стены старой гимназии. В коридорах было тише, чем обычно, но это была та самая тишина, которая предшествует грозе.

Нин стояла у окна, наблюдая за тем, как тяжелые капли дождя бьются о стекло. На ней сегодня было облегающее платье цвета слоновой кости, которое едва доходило до середины бедра, и туфли на головокружительной шпильке. Белые волосы, идеально прямые и блестящие, рассыпались по плечам, контрастируя с темным небом за окном. Она выглядела как хрупкий ангел, заблудившийся в мире бетона и стали.

– О чем думаешь, принцесса? – раздался низкий, бархатный голос Билла.

Он подошел сзади и мягко обнял её за талию. Его руки, украшенные массивными серебряными перстнями, собственнически легли на её бедра. Билл сегодня выглядел особенно эффектно: черные узкие джинсы, кожаный жилет на голое тело и густо подведенные глаза, в которых читалась бесконечная нежность к девушке.

– О Мари, – Нин повернулась в его объятиях, положив ладони на его мускулистую грудь. – Она кажется такой сильной, но вчера, когда мы прощались у клуба, я увидела в её глазах что-то... надломленное.

– У Мари есть Том, – Билл улыбнулся, коснувшись кончиком носа её лба. – А у Тома теперь есть проблема по имени Мари. Поверь, мой брат впервые в жизни нашел кого-то, кто не боится его клыков.

В этот момент двери в конце коридора распахнулись с таким грохотом, будто их выбили ногой. В холл вошла Мари. Она была воплощением дерзости: ультракороткая черная юбка, высокие каблуки и кожаный корсет, подчеркивающий её великолепную фигуру. Её темно-коричневые волнистые волосы были небрежно переброшены на одну сторону, а зеленые глаза хищно сверкали.

Следом за ней, вразвалочку, шел Том. Его широкие штаны подметали пол, кепка была сдвинута на затылок, открывая вид на дреды. Он выглядел довольным, хотя на его скуле красовалась свежая царапина.

– Эй, голубки! – крикнул Том, направляясь к брату и Нин. – Хватит облизывать друг друга, у нас химия через пять минут.

– А ты, я вижу, уже прошел курс «практической химии»? – Билл кивнул на царапину брата.

Том усмехнулся, облизывая пирсинг в губе, и бросил быстрый взгляд на Мари, которая уже подошла к Нин.

– Скажем так, некоторые элементы вступают в реакцию слишком бурно, – Том попытался приобнять Мари за плечи, но она ловко увернулась.

– Мечтай, Каулитц, – бросила она, поправляя сумку. – Нин, пойдем. Я не хочу слушать бред этого бабника перед уроком.

– Ого, какие мы колючие с утра, – Том не отставал, следуя за ними в класс. – А ночью ты пела другие песни, Берлин.

Мари резко остановилась и обернулась. Её лицо было в сантиметре от лица Тома.

– Еще одно слово, Том, и я заставлю тебя съесть твою кепку. Без соуса.

– Обожаю, когда ты злишься, – Том прошептал это ей прямо в губы, игнорируя десятки любопытных глаз одноклассников.

В классе Майер уже расставлял пробирки. По указу учителя Мари снова посадили к Нин, а близнецы заняли парту прямо за ними. Атмосфера была натянутой. Нин чувствовала, как вибрирует воздух между Мари и Томом, и это электричество передавалось ей.

– Мари, – тихо позвала Нин, пока учитель записывал формулы на доске. – Всё в порядке? Том тебя не обижает?

Мари посмотрела на подругу. Взгляд Нин был таким чистым и искренним, что Мари невольно смягчилась.

– Он просто невыносим, Нин. Он думает, что если он Том Каулитц, то весь мир должен упасть к его ногам. А я не собираюсь падать.

– Но ты ведь пошла с ним вчера, – улыбнулась Нин, поправляя прядь волос. – Я видела, как ты смотрела на него, когда он играл на гитаре.

Мари закусила губу, отводя взгляд к окну.

– Он талантлив, это глупо отрицать. Но его образ... эта одежда, эти дреды, эта вечная ухмылка. Он как будто боится показать себя настоящего.

– А ты? – вдруг раздался голос Тома сзади. Он подался вперед, положив подбородок на скрещенные руки на их парте. – Ты ведь тоже носишь эти каблуки как броню, Мари. Чтобы казаться выше, чтобы смотреть на всех свысока.

– Каулитц, вернись в реальность и переписывай с доски, – огрызнулась Мари, но её рука невольно сжала край юбки.

– Я в реальности, детка. И в моей реальности ты сейчас думаешь о том, как бы сбежать со следующего урока со мной на пирс.

– Том, оставь её в покое, – вмешался Билл, хотя в его голосе слышался смех. – Ты мешаешь Нин записывать тему.

– Билл, я всё слышу, – Нин обернулась и шутливо пригрозила ему пальцем. – Но Том прав в одном — сегодня слишком красивый дождь, чтобы сидеть в четырех стенах.

Учитель Майер обернулся, поправляя очки.

– Каулитцы, если вы не прекратите дискуссию, я заставлю вас проводить опыт с серной кислотой лично. И поверьте, ваши прически пострадают первыми.

Класс прыснул. Том закатил глаза, но всё же откинулся на спинку стула.

На перемене, когда коридоры заполнились шумом, Нин и Мари направились к шкафчикам.

– Знаешь, – начала Нин, открывая свой шкафчик, украшенный стразами и фотографиями. – Билл сегодня хочет порепетировать новую песню. Он пригласил нас. Ты придешь?

Мари помедлила. Ей хотелось сказать «нет», хотелось сохранить дистанцию, но воспоминание о том, как Том закрывал глаза, касаясь струн, было слишком живым.

– Ладно. Но только если Том не будет пытаться меня лапать каждые пять минут.

– Не обещаю за него, – раздался голос Тома. Он возник рядом, прислонившись к соседнему шкафчику. – У меня руки живут своей жизнью, когда ты рядом.

– Тогда привяжи их к своим безразмерным штанам, – Мари захлопнула шкафчик, едва не прищемив ему пальцы.

– А ты дерзкая, – Том перехватил её руку, когда она попыталась уйти. Его взгляд стал серьезным. – Слушай, Мари. Я серьезно. Приходи. Билл написал что-то крутое, и мне нужно... мне нужно, чтобы ты это услышала.

Мари замерла, глядя в его карие глаза. В них на мгновение исчезла насмешка, оставив лишь странную, пугающую честность.

– Хорошо, Каулитц. Я приду.

Студия встретила их запахом пыли, старого дерева и разогретых ламп усилителей. Билл уже стоял у микрофона, проверяя звук. Когда вошли девушки, он просиял.

– Нин! – он подхватил её на руки, кружа по комнате. – Я так ждал тебя.

Нин смеялась, её белое платье взлетало, обнажая стройные ноги на высоких каблуках. Она выглядела как видение в этом полутемном помещении.

– Билл, поставь меня, ребята смотрят! – кокетливо просила она, хотя сама крепче прижималась к нему.

Мари присела на старый диван в углу, наблюдая за ними. В этом была какая-то магия — видеть, как два таких разных человека, гот и ангел, находят общий язык.

Том взял свою гитару. Он сел на высокий стул напротив Мари, не сводя с неё глаз.

– Эту вещь мы еще не играли полностью, – сказал он, перебирая струны. – Она о том, как трудно найти свет, когда ты привык жить в темноте.

Музыка началась тихо. Билл пел вкрадчиво, его голос проникал под кожу. Но когда вступил Том, песня взорвалась. Это был крик, выраженный в звуках гитары.

Мари чувствовала, как музыка резонирует у неё в груди. Она смотрела на Тома и видела, как он меняется. Его плечи расправились под широкой футболкой, лицо стало сосредоточенным, почти одухотворенным. В этот момент он не был бабником. Он был творцом.

Когда песня закончилась, в студии повисла звенящая тишина. Нин вытирала слезы, прижимаясь к Биллу.

– Это было... невероятно, – прошептала она.

Том отложил гитару и подошел к Мари. Он протянул ей руку.

– Ну что, Берлин? Всё еще считаешь, что я просто шумный парень в кепке?

Мари подняла на него взгляд своих зеленых глаз. В них больше не было льда.

– Это было красиво, Том. По-настоящему красиво.

Он помог ей подняться. Его ладонь была горячей и шершавой от струн.

– Пойдем на крышу? – предложил он тихо. – Дождь закончился.

Они вышли через пожарный выход. Небо над Гамбургом очистилось, и первые звезды начали проглядывать сквозь облака. Воздух был свежим и пах озоном.

– Почему ты такая? – спросил Том, прислонившись к парапету. – Зачем тебе эти шипы, Мари?

– А зачем тебе твои широкие штаны и пирсинг? – парировала она, вставая рядом. – Мы оба прячемся, Том. Ты за шумом, я за холодом.

Том усмехнулся, глядя на город внизу.

– Знаешь, когда я увидел тебя в классе, я подумал: «О, еще одна красотка, которую будет весело приручить». Но потом ты открыла рот и...

– И я тебя послала, – закончила Мари с улыбкой.

– И ты меня послала, – кивнул он. – И это было лучшее, что случалось со мной за последнее время. Все девушки в этой школе смотрят на меня как на бога. А ты смотришь на меня как на идиота. Это освежает.

Мари рассмеялась. Её смех был легким и звонким, как эхо струн.

– Потому что ты и есть идиот, Том Каулитц. Но талантливый идиот.

Том сделал шаг к ней. На этот раз она не отстранилась. Он мягко коснулся её щеки, убирая прядь волос. Его пальцы скользнули по её коже, вызывая табун мурашек.

– Мари, я не обещаю, что завтра стану другим, – прошептал он, наклоняясь ниже. – Я всё еще буду носить кепку, хамить учителям и бесить тебя. Но я хочу, чтобы ты знала... ты первая, ради кого я готов играть не для толпы, а для одного человека.

Он поцеловал её. Это не был наглый или требовательный поцелуй. Он был осторожным, почти робким, скрывающим в себе бурю эмоций, которые Том не привык выражать словами. Мари ответила, обвив руками его шею, чувствуя его дреды под своими пальцами.

Внизу, в окне студии, Билл и Нин наблюдали за ними.

– Кажется, наш план сработал, – улыбнулась Нин, прислонившись к плечу Билла.

– Мой брат наконец-то нашел свою гитарную струну, – Билл нежно поцеловал её в макушку. – Пойдем, им сейчас не нужны свидетели.

Они ушли, оставив на крыше двоих, чьи судьбы переплелись так же странно и красиво, как готика и ангельский свет. Гамбург сиял огнями, и в этом сиянии рождалась новая история — история о том, что даже самые острые шипы могут расцвести, если их коснется настоящая музыка.

Мари отстранилась от Тома, её глаза блестели в свете луны.

– Том, если ты завтра в школе снова начнешь строить глазки той блондинке из параллельного...

– Не начну, – перебил он её, притягивая обратно. – У меня теперь есть хищница поинтереснее.

– Я серьезно, Каулитц.

– Я тоже, Берлин. Я чертовски серьезно.

Он снова накрыл её губы своими, и в этом поцелуе было обещание, которое Том Каулитц никогда раньше не давал. Обещание, что этот дождь был последним, который они встретили по отдельности.

А в гимназии на следующий день всё останется по-прежнему: Нин будет сиять, Билл будет тенью её света, Мари будет цокать каблуками, а Том — волочить свои широкие штаны по коридору. Но теперь в их взглядах, которыми они обменивались через весь класс, будет тайна. Тайна, которую знают только те, кто слышал музыку на крыше под дождем.

Мари посмотрела на Нин, которая уже что-то увлеченно рассказывала о предстоящем бале в гимназии.

– Ты ведь пойдешь с Томом? – спросила Нин, её глаза сияли от предвкушения.

– Если он наденет что-то, кроме своих чехлов для танков, – хмыкнула Мари, но в глубине души она уже знала, что пойдет с ним, даже если он придет в своей любимой кепке.

Потому что за этими широкими штанами и пирсингом скрывалось сердце, которое билось в такт с её собственным. И это была единственная химия, которая действительно имела значение.