← Назад к обзору

царство кощеевское

Кровь и акварель

Тишина в доме Кощеевых всегда была обманчивой. Она не означала покой, она означала лишь то, что буря копит силы. Настя сидела на широком подоконнике в гостиной, наблюдая, как за окном апрельский дождь смывает остатки грязного снега. В руках она держала альбом Миры. На плотной бумаге расплывались яркие пятна: синее небо, желтое солнце и три фигурки, взявшиеся за руки. Мама, папа и маленькая девочка в розовом платье.

Настя провела пальцем по нарисованному Никите — огромному черному прямоугольнику с кривой улыбкой. В детском восприятии он был скалой. В реальности — пороховой бочкой.

– Опять в облаках витаешь? – Голос Никиты, хриплый и низкий, заставил её вздрогнуть.

Он вошел бесшумно, как всегда. На нем был дорогой серый костюм, который сидел безупречно, скрывая и шрамы от заточек, и кобуру под мышкой. Никита подошел сзади, накрывая её ладони своими. Его пальцы, мозолистые и тяжелые, контрастировали с её тонкими запястьями.

– Мира в садике? – спросил он, утыкаясь носом в её шею.

– Да, Абрам отвез её час назад. – Настя закрыла альбом. – Никита, нам нужно поговорить.

– Опять? – Он недовольно поморщился, отстраняясь. – Вишня, если ты снова про мои «дела», то давай не сегодня. У меня через час встреча с казанскими, там решается вопрос по портам.

– Это не про дела. Это про нас. – Она спрыгнула с подоконника и повернулась к нему. – Мира растет. Она начинает задавать вопросы. Почему у папы всегда сердитые дяди в коридоре? Почему мама иногда плачет по ночам? Почему мы не можем просто пойти в парк без охраны? Кира, мы живем в золотой клетке, пол которой залит кровью.

Никита медленно достал пачку сигарет, щелкнул дорогой зажигалкой. Дым поплыл по комнате, застилая солнечные блики.

– Ты знала, на что шла, Насть. В восемнадцать лет ты сама выбрала эту жизнь. Ты хотела защиты — ты её получила. Никто в этом городе не смеет косо посмотреть в твою сторону. Твои родители живут в достатке, хотя и делают вид, что нас не существует. Чего тебе не хватает?

– Мне не хватает тебя! – выкрикнула она, чувствуя, как внутри закипает старая обида. – Того Никиты, который обещал мне Прибалтику. Того, который плакал в ванной, когда я чуть не совершила глупость. Сейчас передо мной Кащей — машина для зарабатывания денег и власти. Ты даже с дочерью разговариваешь как с подчиненной!

Никита резко сократил расстояние между ними. Он схватил её за подбородок, заставляя смотреть в свои темные, почти черные глаза.

– Я делаю это для вас! Чтобы у неё было всё, чего не было у нас. Чтобы она училась в Англии, а не бегала с ножом по подворотням, как ты в шестнадцать! Ты думаешь, власть — это удовольствие? Это проклятие, Настя. Если я сейчас дам слабину, нас сожрут. И тебя, и Миру.

– Мы могли уехать пять лет назад, – прошептала она, не отводя взгляда. – Ты обещал.

– Пять лет назад я был дураком, – отрезал он. – А сейчас я реалист. Из этой игры не выходят живыми, Вишня. Из неё выходят только вперед ногами.

Он отпустил её и направился к выходу, но в дверях остановился.

– Вечером будет ужин. Приедут люди из Москвы. Надень то синее платье, которое я купил в Париже. И улыбайся. Это важно.

Дверь захлопнулась. Настя осталась стоять посреди пустой гостиной. Она посмотрела на свои руки — на них не было крови, но она чувствовала её запах. Он пропитал всё: мебель, одежду, даже детские игрушки.

***

Вечерний прием был воплощением показного благополучия. Длинный стол, хрусталь, черная икра и мужчины в пиджаках, чьи глаза оставались холодными, даже когда они смеялись. Настя сидела по правую руку от Никиты, исполняя роль идеальной жены. Синее шелковое платье облегало фигуру, подчеркивая её хрупкость, а бриллианты на шее казались тяжелыми оковами.

Москвичи — холеные, вальяжные — вели себя так, будто Казань была их колонией.

– Красивая у тебя женщина, Никита, – сказал один из гостей, мужчина с седыми висками по имени Олег. – Редкая порода. И умная, говорят. Юрист?

– Юрист, – коротко ответил Кащей, придвигая к себе бокал с коньяком. – Но её диплом — это так, для общего развития. Моя жена делами не занимается.

– Жаль, – Олег масляно улыбнулся Насте. – В наше время такие кадры на вес золота. Нам в столице как раз нужны люди, которые умеют читать между строк в контрактах.

– Она никуда не едет, – голос Никиты стал похож на скрежет металла. – Давайте к делу, Олег. Вы предлагаете транзит через наши точки, но процент, который вы озвучили, смешной. Мои пацаны за такие деньги даже с диванов не встанут.

Настя слушала их спор, и ей казалось, что она смотрит старое кино. Те же слова, те же угрозы, завуалированные под вежливость. Она чувствовала, как под столом рука Никиты сжала её колено. Это не был жест нежности. Это был приказ — сиди и молчи.

Внезапно в зале повисла тишина. Со второго этажа, из детской, донеслись быстрые шаги. Дверь распахнулась, и в комнату вбежала Мира в пижаме с медвежатами.

– Папа! Мама! – Девочка не заметила гостей и бросилась к Никите. – Мне приснился плохой сон! Там был серый волк!

Никита мгновенно преобразился. Кащей исчез. Перед гостями сидел растерянный отец.

– Мира, солнце, у нас гости, – он попытался отстранить дочь, но та вцепилась в его пиджак.

– Ого, какая принцесса! – Олег подался вперед, протягивая руку к девочке. – Иди сюда, малышка, я подарю тебе настоящую золотую монетку.

Мира замерла, глядя на незнакомца. Она была дочерью своего отца — интуиция сработала мгновенно. Она не пошла к нему, а спряталась за спину Никиты.

– Я не хочу монетку, – буркнула она. – У папы их много.

Гости засмеялись, но смех был недобрым. Никита поднял дочь на руки.

– Настя, уведи её.

– Конечно. – Настя встала, чувствуя, как внутри всё дрожит от гнева. – Прошу прощения, господа.

Уложив Миру во второй раз, Настя не вернулась в столовую. Она вышла на балкон, подставив лицо холодному ветру. Ей хотелось кричать. Сколько еще это будет продолжаться? Сколько еще её дочь будет видеть этих людей, чьи руки по локоть в грязи?

Через час гости уехали. Никита вошел на балкон, расслабляя галстук.

– Ты молодец, Вишня. Держалась отлично. Олег был впечатлен.

– Мне плевать на Олега, Никита! – Она резко повернулась к нему. – Ты видел, как он смотрел на Миру? Для него она — просто еще один способ надавить на тебя. Ты впустил их в наш дом! В святая святых!

– Это бизнес, Настя! – рявкнул он. – Без этих связей мы никто!

– Мы были кем-то, когда у нас ничего не было! – Она шагнула к нему, тыча пальцем в его грудь. – Когда мы жили в той маленькой квартире, и ты приносил мне одну розу на последние деньги. Тогда ты был Никитой. А сейчас ты — функция. Ты — Кащей, который боится собственной тени!

Никита замахнулся. Это было инстинктивно, как реакция на вызов. Настя не шелохнулась. Она смотрела на него с такой смесью жалости и любви, что его рука бессильно опустилась.

– Уходи, – прошептал он. – Просто иди спать, Настя. Пока я не сказал лишнего.

***

Ночь была тяжелой. Настя лежала на своей половине огромной кровати, слушая тяжелое дыхание мужа. Он не спал — она знала это по ритму его вдохов.

В три часа ночи тишину разорвал телефонный звонок. Никита схватил трубку мгновенно.

– Да. Что? Где? – Его голос стал стальным. – Собирай пацанов. Еду.

Он вскочил, начал быстро одеваться.

– Что случилось? – Настя приподнялась на локтях.

– Склад в порту. Поджог. И Абрам не выходит на связь. – Он проверил обойму пистолета и засунул его за пояс. – Сиди дома. Охране приказано стрелять в любого, кто подойдет к воротам.

– Никита, подожди! – Она соскочила с кровати, подбежала к нему и вцепилась в его плечи. – Не едь сам. Пошли ребят.

Он посмотрел на неё, и в этом взгляде она увидела того самого парня из восемьдесят четвертого года. Напуганного, но решительного.

– Если я не поеду, завтра у нас не будет дома, Настя. Береги Миру.

Он поцеловал её — коротко, жестко, со вкусом табака и тревоги — и исчез в темноте коридора.

Остаток ночи Настя провела в детской, сидя на полу у кровати дочери. Она сжимала в руках тот самый нож-бабочку, который хранила все эти годы. Она знала: если придут за ними, она не будет просить пощады. Она — Вишня. Она основала «Империю», когда ей было шестнадцать. Она умеет убивать.

Рассвет был серым и хмурым. Около семи утра во двор въехала машина Никиты. Настя выбежала на крыльцо. Из машины вышел Абрам — живой, но с перебинтованной головой. За ним — Никита. Он шел тяжело, прихрамывая. Его пиджак был разорван, а на лице красовался свежий ожог.

– Никита! – Она бросилась к нему, обнимая, не заботясь о том, что пачкает шелк халата в саже и крови.

– В порядке я, – прохрипел он, прижимая её к себе. – Отбились. Но это война, Настя. Олег решил, что может забрать всё и сразу.

Они вошли в дом. Абрам остался на улице с охраной. Никита опустился на диван в гостиной, закрыв глаза.

– Ты был прав, – тихо сказала Настя, принося аптечку. – Из этой игры не выходят.

– Выходят, – он открыл глаза. – Я принял решение. Мы уезжаем. Сегодня.

Настя замерла с ватой в руках.

– О чем ты? А как же склад? Как же люди?

– Склад сгорел, – он усмехнолся. – И пусть думают, что я сгорел вместе с ним. Абрам подготовил документы. Мы едем в Одессу, оттуда — за границу. У меня есть счета, о которых не знает даже Москва.

– Ты бросишь всё? Свою власть? «Универсам»?

Никита взял её за руку и притянул к себе.

– Когда я увидел, как горит порт, я подумал только об одном: если я сейчас сдохну, Мира никогда не узнает, какой у неё был отец. Она будет помнить только черного дьявола из своих снов. Я не хочу этого, Вишня. Я хочу видеть, как она растет. Я хочу состариться рядом с тобой, а не в казанской сырой земле.

Настя заплакала. Это были слезы облегчения, которые копились в ней пять лет.

– Нам нужно собраться за час, – продолжал он, вытирая её слезы большим пальцем. – Бери только самое необходимое. Документы, деньги, золото. Остальное купим.

***

Через два часа черная «Волга» на большой скорости уходила в сторону выезда из города. На заднем сиденье спала Мира, укрытая пледом. Настя смотрела в окно на удаляющиеся кварталы Казани — города, который дал ей всё и едва не забрал самое дорогое.

Никита сидел за рулем, сосредоточенно глядя на дорогу. Он снял свой дорогой пиджак, оставшись в простой черной футболке. Он больше не выглядел как Кащей. Он выглядел как человек, который сбросил с плеч непосильную ношу.

– Пап… – Мира проснулась и потерла глаза. – А мы куда? Мы в парк?

Никита посмотрел на неё в зеркало заднего вида и улыбнулся — впервые за долгое время искренне и открыто.

– Мы едем к морю, принцесса. Там нет серых волков. Там только синяя вода и много мороженого.

– Правда? – Девочка просияла. – И мама поедет?

– И мама, и папа. Мы теперь всегда будем вместе.

Настя накрыла руку Никиты своей. Он переплел их пальцы, не отрывая взгляда от горизонта.

Они проезжали мимо старой качалки «Универсама». На стене всё еще была видна полустертая надпись, сделанная чьей-то дерзкой рукой. Настя вспомнила себя шестнадцатилетнюю, вспомнила первую встречу, первую боль и первую любовь. Она знала, что прошлое никогда не отпустит их до конца. Метки на шее заживут, но метки на душах останутся навечно.

Но сейчас, когда солнце наконец пробилось сквозь свинцовые тучи, освещая дорогу впереди, она верила. Верила в то, что их империя, построенная на крови и пепле, превратится во что-то иное. В тихий шепот волн и детский смех.

– Никита, – позвала она тихо.

– Да, Вишня?

– Спасибо.

Он ничего не ответил, только крепче сжал её руку. Впереди была долгая дорога, чужие страны и новая жизнь под чужими именами. Но в этой машине, мчащейся прочь от криминальной Казани, они наконец-то были свободны.

Кащей умер в ту ночь в горящем порту. Остался только Никита — мужчина, который выбрал любовь вместо власти. И Настя знала: это была его самая большая победа. Самая главная «стрелка», которую он выиграл у самой судьбы.

Акварельный рисунок Миры лежал в сумке Насти, прижатый к пачке фальшивых паспортов. Синее небо, желтое солнце и три фигурки, взявшиеся за руки. Теперь это была не просто детская мечта. Теперь это была их реальность. Единственная империя, ради которой стоило жить.