царство кощеевское
Метки на шее и вопросы о главном
Казань 1989 года кипела и плавилась в предчувствии перемен. Ветер перемен пах не только свободой, но и бензином, дешевым импортом и кровью на асфальте, которая теперь стоила гораздо дороже, чем в восемьдесят четвертом. Но за высокими стенами особняка в пригороде, который Никита Кощеев отстроил с размахом истинного короля улиц, время словно замедлилось.
Для Насти эти пять лет пролетели как один затяжной прыжок через пропасть. В восемнадцать она была испуганной девчонкой с ножом в кармане и ребенком под сердцем, а в двадцать три стала женщиной, чей взгляд заставлял замолкать даже самых дерзких «универсамовских». Официальный брак, фамилия Кощеева, диплом юрфака — всё это было лишь фасадом. Настоящая жизнь заключалась в маленьком четырехлетнем существе по имени Мирослава.
Мира была уменьшенной копией Никиты: те же темные, с хитринкой глаза, та же упрямая складка между бровей и абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что мир вращается вокруг неё.
Настя поправила воротник пальто, глядя на себя в зеркало. Она всё еще была «Вишней» — красивой, статной, с печалью, затаившейся в уголках губ. Последний год их семейной жизни напоминал партизанскую войну. Никита, чей авторитет вырос до небес, перестал скрывать свои загулы. Для него это было атрибутом власти — как дорогая машина или золотая цепь. Он всегда возвращался домой, приносил охапки роз и дорогие игрушки, клялся в любви, но Настя знала: в его постели в «Мираже» или на какой-нибудь дальней базе регулярно сменялись лица.
– Я ушла! – крикнула она вглубь дома. – Никита, Мира накормлена, суп в холодильнике. Пожалуйста, не давай ей много конфет!
– Иди уже, Вишня, – из гостиной донесся ленивый, хрипловатый голос мужа. – Справимся. Не впервой.
Настя вздохнула. Ей нужно было выдохнуть. Ночевка у подруг была единственным способом не сойти с ума от подозрений и обиды. Она знала, что Мира в надежных руках. Кощей мог быть последним подонком для всей Казани, но для дочери он был богом.
***
Вечер в доме Кощеевых проходил по особому сценарию. Огромный, суровый мужчина, под чьим взглядом дрожали коммерсанты, сейчас сидел на ковре в окружении пластмассовых машинок и кукол, которых Мира заставляла «ездить на стрелки».
– Пап, а почему у этой машины нет колеса? – Мирослава подняла на отца серьезный взгляд.
– Потому что её враги подрезали, доча, – серьезно ответил Никита, поправляя игрушечный «Мерседес». – Но мы сейчас всё починим. В нашем деле без колес нельзя.
Мира замолчала, сосредоточенно наблюдая за его руками. А потом вдруг отложила игрушку и подползла поближе, утыкаясь подбородком в его колено.
– Пап, а как вы с мамой познакомились?
Никита усмехнулся, вспоминая встречу авторов, шестнадцатилетнюю девчонку с дерзким взглядом и свою уверенность в том, что она — просто развлечение на пару недель. Кто бы знал тогда, что эта «игрушка» перевернет его жизнь.
– На встрече одной, Мир. Мама твоя тогда была самой главной среди девчонок. Гордая такая, ни на кого не смотрела.
– И ты в неё сразу влюблился? – Мира затаила дыхание. – Мама же самая красивая!
– Самая, – эхом отозвался Никита, и в его глазах на мгновение мелькнула та самая нежность, которую он так тщательно прятал от посторонних. – Влюбился, доча. Как мальчишка. Сразу понял, что она — моя Вишня. И никому я её не отдам.
Мира удовлетворенно кивнула, но её пытливый ум уже готовил следующий снаряд.
– Пап… а как я получилась?
Никита поперхнулся воздухом. Он привык отвечать на вопросы о переделе рынков, о поставках товара и о том, куда деть труп врага, но этот вопрос выбил его из колеи.
– Ну… это… – он замялся, чувствуя, как уши начинают гореть. – Мы с мамой очень сильно друг друга любили. И так сильно хотели, чтобы у нас был кто-то маленький и вредный, что небо нам тебя подарило.
– Из капусты достали? – хитро прищурилась Мира.
– Нет, в капусте только «зелень» лежит, которую папа зарабатывает, – хмыкнул Никита, возвращая себе самообладание. – Ты из любви получилась, доча. Из большой-пребольшой любви.
***
Настя вернулась на следующее утро. Дом встретил её тишиной и запахом остывшего кофе. Заглянув в детскую, она увидела Миру, которая сладко спала, обнимая плюшевого медведя.
Никита ждал её в спальне. Он стоял у окна, курил, и когда она вошла, он обернулся с таким выражением лица, будто они не виделись год.
– Соскучилась? – Он подошел к ней, забирая сумку и притягивая к себе за талию.
– Никита, утро на дворе, – попыталась слабо сопротивляться Настя, но его руки, сильные и собственнические, уже скользили под её свитер.
– Мне плевать, какое время суток, Вишня. Я за эту ночь чуть с ума не сошел. Дом без тебя пустой.
Настя хотела напомнить ему о вчерашнем запахе чужих духов, который она учуяла на его пиджаке три дня назад, хотела оттолкнуть, но его губы нашли её шею, и вся обида испарилась, как утренняя дымка. Это была их проклятая связь — мучительная, неправильная, но единственно возможная.
Они упали на кровать, срывая друг с друга одежду с какой-то первобытной жадностью. В этой страсти Никита словно пытался вымолить прощение, а Настя — забыть всё, что причиняло ей боль.
Через час, когда солнце уже вовсю заливало комнату, они лежали под тяжелым одеялом. Настя устроила голову на груди мужа, слушая его размеренное сердцебиение. Никита лениво перебирал её волосы.
– Мира вчера допрос устроила, – негромко сказал он. – Спрашивала, как она получилась.
Настя тихо засмеялась.
– И что ты ответил?
– Сказал, что из любви. Не стал же я ей рассказывать, как мы в восемьдесят четвертом на той базе…
Договорить он не успел. Дверь спальни медленно приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась взлохмаченная голова Мирославы.
– Мама приехала! – радостно закричала девочка и, не раздумывая, бросилась к родительской кровати.
Настя в панике натянула одеяло до самого подбородка. Никита едва успел прикрыть мощную грудь краем пледа.
– Мира, зайка, ты почему не спишь? – Настя старалась, чтобы голос не дрожал.
– Я услышала, как папа смеется! – Мира ловко вскарабкалась на кровать и уселась между родителями. – Ой, мама, ты такая теплая!
Девочка начала ерзать, устраиваясь поудобнее, и вдруг её взгляд замер на шее Насти. Там, прямо под ухом, красовалось свежее, наливающееся багрянцем пятно — результат недавней страсти Кощея.
Мира округлила глаза и протянула маленький пальчик, касаясь отметины.
– Мам… это что? Тебя комар укусил? Зимой?
Настя густо покраснела, чувствуя, как Никита рядом начинает беззвучно содрогаться от смеха.
– Нет, милая, это… – Настя судорожно соображала. – Это я просто… ударилась.
– Об папу? – Мира перевела взгляд на шею отца. – У папы тоже такое! Смотри!
На шее Никиты действительно красовались отчетливые следы от зубов Насти. Мирослава выглядела по-настоящему обеспокоенной. Она переводила взгляд с одного родителя на другого, и в её маленькой головке явно шел сложный мыслительный процесс.
– Это тебе папа сделал?! – вдруг выпалила она, грозно глядя на отца. – Мам, тебе не больно?! Зачем он тебя кусает? Он что, собака?
Никита не выдержал и расхохотался в голос, закрывая лицо рукой.
– Мира, ну что ты такое говоришь… – Настя пыталась сохранить серьезное лицо, хотя щеки горели огнем. – Мы просто… мы так играли.
– В собак? – подозрительно уточнила Мира. – Папа, ты зачем маму обижаешь? Я сейчас возьму свой игрушечный пистолет и тебя арестую!
– Всё, всё, сдаюсь! – Никита поднял руки вверх, продолжая посмеиваться. – Это мы так любовь проявляем, доча. У взрослых свои игры.
– Странная у вас любовь, – резюмировала Мирослава, складывая ручки на груди. – Вся шея в дырках. Мам, ты когда будешь его в следующий раз любить, надень шарф. А то тетя из садика подумает, что ты под машину попала.
Настя уткнулась лицом в подушку, окончательно сдаваясь. Никита притянул дочь к себе, целуя её в макушку.
– Ладно, защитница. Иди на кухню, там в шкафу лежали те самые шоколадные медали. Возьми одну за бдительность.
Мира мгновенно забыла о «собачьих играх» родителей и умчалась в сторону кухни, сверкая голыми пятками.
В спальне снова воцарилась тишина, нарушаемая только тихим смехом Никиты.
– Ну что, «жертва наезда», – он повернулся к жене, обнимая её за плечи. – Слышала? Шарф надень.
– Ненавижу тебя, Кощеев, – Настя наконец подняла голову, и в её глазах, несмотря на всё, светилась нежность. – Ты нас позоришь перед собственным ребенком.
– Я не позорю, я образовываю, – он стал серьезнее, убирая выбившуюся прядь с её лба. – Насть… я знаю, что я сволочь. Знаю, что ты на меня зла. Но когда я вижу вас двоих… я понимаю, что всё остальное — пыль. Только вы настоящие.
Настя посмотрела на него — на этого мужчину, который за пять лет стал еще жестче, еще авторитетнее, но который сейчас выглядел почти виноватым. Она знала, что через день или два он снова может задержаться в «Мираже», что его мир никогда не станет полностью чистым. Но она так же знала, что ни к одной другой женщине он не придет вот так — без брони, без маски, готовый выслушивать нотации от четырехлетней дочери.
– Пообещай мне, – тихо сказала она, прижимаясь к его груди.
– Что?
– Что Мира никогда не увидит ту сторону твоей жизни. Что для неё ты всегда будешь только папой, который «играет в собак» и чинит машинки.
Никита замер. Он посмотрел на дверь, за которой слышался топот маленьких ножек и шуршание фантиков. В его взгляде промелькнула сталь, но на этот раз это была сталь защитника, а не палача.
– Обещаю, Вишня. Пока я жив, над ней будет только мирное небо. Даже если мне придется ради этого сжечь всю Казань.
Он снова притянул её к себе, и в этом утреннем свете, среди смятых простыней и детского смеха, доносящегося с кухни, они казались почти нормальной семьей. Почти счастливыми. Почти свободными от тени восемьдесят четвертого года.
– Папа! – крикнула Мира из коридора. – Я нашла медали! А можно мне еще и мамину съесть? Она же всё равно шарф ищет!
– Ешь, доча! – крикнул Никита, прижимая Настю крепче. – Маме сегодня сладкое вредно, она и так слишком зацелованная!
Настя легонько ударила его в бок, но не отстранилась. В конце концов, в этом безумном мире, где каждый день мог стать последним, эти метки на шее и вопросы любопытной дочери были единственным, что имело истинный смысл. Её империя больше не была стеклянной. Она была живой, капризной и пахла шоколадом. И ради этого стоило прощать даже Кощея.