← Назад к обзору

царство кощеевское

Пустота в ребрах

Утро встретило Настю не запахом кофе, а едким дымом сигарет и тяжелым чувством неизбежности. Она сидела на кухне, глядя, как солнечный луч пытается пробиться сквозь слой серой пыли на окне. Кащей вошел в комнату, почесывая щетину, в одних спортивных штанах. Он выглядел как хозяин жизни, уверенный, что его власть незыблема.

– Что, завтрак не готов? – буркнул он, направляясь к холодильнику. – Вишневская, ты расслабилась.

Настя медленно подняла на него взгляд. В ее глазах не было привычного страха или обожания. Только холодная, выжженная решимость.

– Никита, нам надо поговорить. Серьезно.

Кащей обернулся, усмехнувшись. Он облокотился на дверцу холодильника, сложив руки на груди.

– Опять за старое? Про «Империю» свою ныть будешь? Насть, я тебе вчера всё сказал. Твои пацаны — это пыль под моими колесами. Либо ты это принимаешь, либо...

– Либо я ухожу, – перебила она его, и голос ее не дрогнул.

В кухне повисла звенящая тишина. Кащей замер, и его усмешка медленно сползла с лица, сменившись выражением крайнего недоумения. Он привык, что Настя плачет, кричит, бьет посуду, а потом приползает мириться. Но такой — спокойной и отстраненной — он ее не видел никогда.

– Чего? – переспросил он, словно не расслышал.

– Выбор простой, Никита. Ты оставляешь моих ребят в покое. Ты не лезешь в дела «Империи», не прессуешь Вахита и не пытаешься подмять под себя наши точки. Мы сосуществуем как два отдельных автора. Или я собираю вещи прямо сейчас.

Кащей расхохотался. Это был его обычный, хриплый смех, полный пренебрежения, но в этот раз он звучал как-то натянуто.

– Ультиматум мне ставишь? Ты? – Он подошел к ней вплотную, нависая всей своей массой. – Куда ты пойдешь, Настя? К родителям, которые тебя знать не хотят? На вокзал? Ты без меня — никто. Ноль без палочки.

– Я найду куда пойти, – она встала, оказавшись с ним лицом к лицу. – Так какой твой ответ? Ты даешь мне свободу в делах или я ухожу?

Никита смотрел на нее несколько секунд. В его голове не укладывалось, что эта девчонка, которую он два года ломал под себя, вдруг посмела выставить условия. Власть была для него дороже всего, а признать за Настей право на самостоятельность означало для него поражение.

– Вали, – коротко бросил он, отворачиваясь. – Собирай манатки и вали. Посмотрим, через сколько часов ты приползешь обратно на коленях, когда поймешь, что в этом городе ты без моей крыши — просто кусок мяса.

Настя ничего не ответила. Она вышла из кухни, и через минуту из комнаты донесся звук открываемого шкафа. Кащей стоял у окна, судорожно затягиваясь сигаретой. Он ждал, что она сейчас передумает. Что бросит сумку и скажет, что пошутила. Но дверь в прихожей хлопнула, и в квартире воцарилась тишина.

– Дура, – прошептал он в пустоту. – Сама прибежит. К вечеру прибежит.

***

Настя шла по заснеженному тротуару, сжимая в руке лямку спортивной сумки. Вещей было немного — только самое необходимое. Она чувствовала странную легкость, смешанную с дикой, разрывающей болью. Она любила его. Любила так сильно, что иногда казалось — без него нечем дышать. Но сегодня она поняла, что если останется, то окончательно исчезнет как личность.

Света и Даша, ее подруги по «Империи», снимали небольшую «однушку» на окраине района. Когда Настя позвонила в дверь, они обе выскочили в коридор, увидев ее бледное лицо и сумку.

– Настька! Ты что, всё-таки решилась? – Света обняла ее, затягивая внутрь.

– Ушла, – коротко ответила Настя, прислоняясь к стене. – Он сказал — вали. Ну я и ушла.

– И правильно! – Даша засуетилась, ставя чайник. – Поживешь у нас. Места хватит, в тесноте, да не в обиде. Главное, что от этого тирана вырвалась. Он же тебя совсем заездил, смотреть больно было.

Настя слабо улыбнулась. Весь вечер девчонки пытались ее отвлечь: рассказывали сплетни, строили планы по «Империи», обсуждали, как теперь будут вести дела без оглядки на «Универсам». Настя кивала, поддакивала, но мысли ее были далеко. В той квартире, где пахло табаком и опасностью.

***

Никита вернулся домой поздно. Он специально задержался на базе, подольше тер пацанов, съездил на пару стрелок, чтобы выплеснуть раздражение. Он был уверен: вернется, а Настя уже дома. Сидит на кухне, глаза заплаканные, ждет его.

Он повернул ключ в замке. В квартире было темно.

– Насть? – позвал он, не включая свет.

Тишина.

Он прошел в комнату. Кровать была аккуратно заправлена. На тумбочке не было ее заколок, кремов, учебников по истории. Пустота.

– Ну и хрен с тобой, – зло бросил Кащей, сбрасывая куртку прямо на пол. – Гордая нашлась.

Он разделся и лег в кровать. Матрас показался ему непривычно жестким. Он перевернулся на правый бок, вытянул руку... и наткнулся на холодную простыню.

Обычно в это время Настя уже спала или притворялась, что спит. Как только он ложился, она, даже не просыпаясь окончательно, всегда закидывала на него ногу, прижимаясь всем телом, будто искала защиты. Он всегда ворчал, мол, «уйди, Вишневская, жарко, как в бане», пытался отодвинуться, но она только плотнее вжималась в его бок.

А сейчас было холодно.

Кащей уставился в потолок. Сон не шел. В голове, как назло, начали всплывать образы, которые он старательно прятал в самый дальний угол сознания.

Вот их первая встреча. Казань, сходка авторов. Она — шестнадцатилетняя девчонка с дерзким взглядом, которая построила свою банду из ничего. Он тогда подумал: «Какая забавная малявка». А потом она заговорила, и он понял, что в этой «малявке» стержня больше, чем во многих его бойцах.

Вот их первый поцелуй за гаражами. На улице был мороз, у нее покраснел нос, а он смеялся над ней, прежде чем притянуть к себе. Она тогда пахла какими-то дешевыми духами с запахом ванили и яблока. Этот запах до сих пор стоял у него в ноздрях.

Первый секс... Она дрожала, как осиновый лист, а он, циничный и грубый Кащей, вдруг поймал себя на мысли, что боится сломать ее. Хотя потом всё равно ломал — морально, методично, подчиняя своей воле.

Он вспомнил, как она пришла к нему с тем самым рюкзаком, когда родители выставили ее за дверь. Она плакала так горько, уткнувшись ему в грудь, а он гладил ее по волосам и думал, что теперь она никуда не денется. Она его. Навсегда.

Кащей перевернулся на другой бок, сбивая подушку.

– Бесила, – прошептал он. – Вечно со своими сплетнями лезла.

Он вспомнил, как она каждый вечер пересказывала ему новости района: кто с кем спутался, кого из «Хади Такташ» повязали, какая училка в школе поставила ей тройку ни за что. Он делал вид, что не слушает, курил, огрызался, а на самом деле... на самом деле ему нравился этот ее голос. Живой, эмоциональный. С ней квартира не казалась такой пустой и мрачной.

И этот ее ритуал перед сном. Она всегда, абсолютно всегда целовала его в щеку, даже если они были в жуткой ссоре. «Спокойной ночи, Никит», — говорила она тихо. И он засыпал, чувствуя, что, несмотря на весь криминальный ад снаружи, здесь, в этой кровати, есть что-то настоящее.

А сейчас этого не было.

Была только темнота и тиканье часов, которое действовало на нервы.

Никита сел на кровати, обхватив голову руками. Он скучал. Это признание отозвалось в нем физической болью, почти как пулевое ранение. Он, Кащей, авторитет, под которым ходит половина города, скучал по девчонке, которая всего лишь хотела, чтобы ее считали равной.

– Слабость это, – процедил он сквозь зубы. – Баб много. Любая ляжет, только свистни.

Но он знал, что «любая» — это не Настя. Другие смотрели на него с вожделением или страхом, видели в нем деньги или силу. А Настя видела в нем Никиту. Того самого парня, который мог быть не только жестоким зверем, но и... кем-то еще. Кем-то, кого он сам уже почти забыл.

Он вспомнил, как она смеялась. У нее был такой открытый, добрый смех, который совершенно не вязался с образом главы группировки. И как она смотрела на него — с такой надеждой, будто верила, что он может стать лучше.

– Не стану, Насть, – горько усмехнулся он в темноту. – Я такой, какой есть.

Он снова лег, пытаясь уснуть, но перед глазами стояло ее лицо в момент ухода. Это спокойствие. Она ведь действительно могла не вернуться. Она была «с характером», как говорили пацаны. Если она решила, что с нее хватит, она пойдет до конца.

Кащей почувствовал, как внутри закипает ярость, но на этот раз не на нее, а на самого себя. За то, что отпустил. За то, что не смог переступить через свою гордость.

– Ладно, – прошептал он, закрывая глаза. – Посмотрим, кто кого.

Но в глубине души он понимал: если она не вернется завтра, или через день, или через неделю, эта пустота в его кровати и в его груди превратится в черную дыру, которая сожрет его целиком.

***

Настя в это время тоже не спала. Она лежала на узком диване в квартире подруг, укрывшись старым пледом. В комнате было душно, Даша похрапывала на соседней кровати, а Настя смотрела в окно на тусклый фонарь.

Ей не хватало его запаха. Этого сочетания кожи и табака, которое стало для нее родным. Ей не хватало его тяжелой руки на своей талии.

Она знала, что Никита сейчас, скорее всего, злится. Что он проклинает ее и думает, как наказать. Но она также знала его лучше, чем кто-либо другой. Она знала, что за этой маской циника скрывается человек, который смертельно боится одиночества.

– Я люблю тебя, Никита, – прошептала она, прижимая к себе подушку. – Но я больше не позволю тебе себя уничтожать.

Она закрыла глаза, и впервые за долгое время ей не нужно было ждать его возвращения, не нужно было гадать, в каком он настроении — в ласковом или в таком, когда лучше не попадаться под руку.

Это была свобода. Но почему-то на вкус она была горькой, как пепел на шелке.

***

Прошло два дня. Кащей вел себя как обычно: был резок, раздавал приказы, решал вопросы с поставками. Но пацаны из «Универсама» начали замечать, что автор стал еще более раздражительным. Он мог сорваться из-за любой мелочи, а его взгляд стал совсем уж недобрым.

Абрам, его верный помощник, как-то рискнул спросить:

– Никит, может, Вишневскую привезти? Пацаны видели ее у девок на окраине. Жива-здорова, дела свои крутит.

Кащей так посмотрел на Абрама, что тот невольно отступил на шаг.

– Сама придет, – отрезал Никита. – Я за бабами не бегаю.

Но вечером он снова зашел в пустую квартиру. На кухонном столе лежала забытая Настина тетрадка — конспекты по истории. Он открыл ее. Мелкий, аккуратный почерк. На полях были нарисованы какие-то закорючки и... его имя. «Никита + Настя», обведенное в кривое сердечко.

Он смотрел на этот детский рисунок, и в горле встал ком. Эта девчонка, со всей своей «Империей», со своим характером, всё еще оставалась той самой школьницей, которая влюбилась в бандита.

Кащей захлопнул тетрадь и швырнул ее в стену.

– Черт бы тебя побрал, Вишневская!

Он вышел на балкон. Февральский ветер ударил в лицо. Казань лежала перед ним — огромная, холодная, равнодушная. Он был ее королем, но что толку в короне, если в твоем замке гуляет только сквозняк?

В ту ночь он снова не спал. Он вспоминал, как она в шестнадцать лет, краснея, призналась ему в любви. Как она тогда верила, что он ее защитит.

– Защитил, называется, – пробормотал он, глядя на свои руки. – Сломал всё, до чего дотянулся.

Он понял, что дело не в «Империи». И даже не в его власти. Дело в том, что он просто не умел любить по-другому. Для него любовь всегда была синонимом обладания. А Настя... Настя была слишком живой, чтобы стать просто вещью.

В три часа ночи он оделся, вышел из дома и сел в свою машину. Он знал адрес, где она прячется. Он не собирался просить прощения — Кащеи не просят прощения. Но он собирался вернуть свое.

Машина медленно катилась по пустым улицам. Он остановился у обшарпанной пятиэтажки, заглушил мотор и долго смотрел на темные окна четвертого этажа. Одно окно было приоткрыто.

Он мог бы сейчас подняться, выбить дверь, забрать ее силой. Пацаны бы поняли. Это было в его стиле.

Но он остался сидеть в машине. Он вспомнил ее взгляд в их последнюю встречу. Если он заберет ее силой сейчас, он окончательно убьет в ней ту Настю, которую любил. Останется только оболочка.

– Сука, – выдохнул он, ударив по рулю.

Кащей завел мотор и уехал.

На следующее утро Настя вышла из подъезда и увидела на капоте припаркованной рядом машины Вахита огромный букет алых роз. Среди цветов лежала записка. На ней не было признаний или извинений. Там было написано всего три слова, размашистым, грубым почерком Никиты:

«Империя остается твоей».

Настя прижала записку к груди, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Это была его победа над самим собой. Самая трудная победа в жизни Кащея.

Она знала, что это еще не конец их истории. Что впереди будут новые ссоры, новые вспышки его ревности и ее упрямства. Но лед тронулся. Он услышал ее.

Она посмотрела на серое небо Казани и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. Пепел осел. Начиналось время новой власти — власти, где было место не только силе, но и праву быть собой.