← Назад к обзору

царство кощеевское

Брызги шампанского и осколки памяти

Казань в субботу вечером гудела, как растревоженный улей. Клуб «Мираж» встречал гостей неоновым светом, запахом дешевого парфюма и тяжелыми битами, от которых вибрировали внутренности. Настя стояла у барной стойки, глядя, как в бокале с шампанским лопаются пузырьки. На ней было короткое черное платье — то самое, которое Никита запрещал носить, называя его «приглашением для дебилов».

– Насть, ну хватит киснуть! – Света перекрикивала музыку, всовывая ей в руку стопку текилы. – Мы сюда зачем пришли? Чтобы ты проветрилась! Посмотри вокруг: музыка, танцы, пацаны симпатичные. Жизнь не сошлась клином на одном угрюмом бандите.

– Да, Вишневская, завязывай, – поддакнула Даша, уже изрядно захмелевшая. – Ты теперь свободная женщина, глава «Империи». Давай, за твою новую жизнь!

Настя выдохнула, лизнула соль с руки и опрокинула обжигающую жидкость в горло. Текила прошла огнем по пищеводу, на мгновение заглушая тупую боль в груди, которая не проходила с самого момента ухода от Кащея.

– За новую жизнь, – прошептала она, чувствуя, как мир вокруг начинает терять четкие контуры.

Через два часа реальность окончательно поплыла. Смех подруг казался оглушительным, свет — слишком ярким, а обида на Никиту — просто вселенской. Алкоголь, смешанный с накопившейся усталостью и любовью-ненавистью, сработал как детонатор. В какой-то момент, пока Света и Даша отвлеклись на каких-то парней у танцпола, Настя выскользнула на улицу.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не протрезвил, а лишь окончательно «развез». В голове пульсировала одна-единственная мысль, глупая и навязчивая: «Он должен знать. Он должен услышать».

– Девушка, вам куда? – спросил таксист, притормозивший у обочины.

– На Универсам, – выдохнула Настя, забираясь на заднее сиденье.

***

Никита спал чутко. Профессия обязывала. Когда в два часа ночи в дверь его квартиры начали не просто стучать, а буквально ломиться, он подорвался с кровати за секунду. Рука привычно нырнула под подушку, нащупывая рукоять, но он вовремя остановился. Стук был хаотичным, неритмичным — пацаны так не приходят.

– Кого там черти принесли в такую рань? – прорычал он, накидывая на плечи спортивную куртку.

Он был злой как черт. Последние ночи без Насти превратили его жизнь в череду бесконечных перекуров и бессонницы. Он подошел к двери, глянул в глазок, но там было темно.

– Кто? – рявкнул он, дергая замок. – Убью, если с херней пришли.

Дверь распахнулась, и Кащей замер. На пороге, едва удерживаясь на ногах и опираясь плечом о косяк, стояла Настя. Волосы растрепаны, тушь немного размазалась под глазами, платье задралось выше положенного. От нее за версту разило клубом и дорогим алкоголем.

– Привет, Никитушка... – пропела она, расплываясь в блаженной, абсолютно пьяной улыбке.

– Вишневская? Ты что, берега попутала? – Кащей схватил ее за локоть, затаскивая внутрь, пока соседи не начали выглядывать. – Ты в каком виде приперлась? Время видела?

– Я видела... я всё видела, – она вдруг ткнулась лбом ему в грудь, обхватывая руками за талию. – Ты такой козел, Кощеев. Самый большой козел в Казани. Но я тебя так люблю, что аж ребра болят. Слышишь?

Никита застыл, не зная, то ли встряхнуть ее как следует, то ли прижать к себе. Ярость боролась в нем с каким-то странным, щемящим чувством облегчения. Она вернулась. Пусть в таком состоянии, пусть несет бред, но она здесь.

– Так, «Империя», отставить сопли, – он попытался отцепить ее руки, но Настя вцепилась мертвой хваткой.

– Нет! Не отпущу! Ты мне цветы прислал... записку написал... Думаешь, я не поняла? Ты же без меня дохнешь, Никит. Признайся. Скажи: «Настенька, я дурак, вернись».

– Я сейчас скажу: «Настенька, иди в душ, пока я тебя с лестницы не спустил», – проворчал он, подхватывая ее под мышки и буквально волоча в сторону ванной.

– Ой, какой ты грозный, – икнула она, пытаясь ущипнуть его за щеку. – А глаза добрые-добрые. Как у овчарки.

– У волка, Вишневская. У волка, – он завел ее в ванную и включил прохладную воду. – Умывайся. Живо.

Настя начала брыкаться, когда холодные капли попали ей на лицо. Она махала руками, пыталась обнять Никиту, мокрыми пальцами пачкая его футболку.

– Ты меня не любишь! Ты только власть любишь! – запричитала она, внезапно переходя от смеха к слезам. – Ты меня сломать хотел!

– Да кто тебя сломает, ты же железная, – Кащей вздохнул, вытирая ее лицо полотенцем. – Тихо ты, не ори. Пацаны услышат — засмеют. Автор «Универсама» со школьницей пьяной воюет.

Кое-как он дотащил ее до спальни. Настя то пыталась танцевать, то внезапно затихала, прижимаясь к нему всем телом и шепча что-то нежное прямо в ухо. Эти прикосновения сводили его с ума. Он не прикасался к ней вечность — так ему казалось.

– Переодевайся, – он бросил ей свою старую футболку. – Платье свое сними, оно воняет кабаком.

– Сама не могу... – она кокетливо повела плечом, едва не падая с кровати. – Помоги королеве.

– Я тебе сейчас помогу, – прошипел он, но руки его действовали на удивление осторожно.

Когда он расстегивал молнию на ее платье, пальцы слегка подрагивали. Настя вертелась, мешала, пыталась повалить его на матрас.

– Никит, ну иди ко мне... – она потянула его за край куртки. – Я скучала. Честно-честно. Даже когда Вахиту говорила, что ты урод.

– Я тебе припомню этого «урода», – буркнул он, наконец натягивая на нее футболку, которая была ей почти до колен. – Ложись уже.

Он уложил ее, накрыл одеялом и уже собирался уйти спать в зал на диван, но Настя перехватила его за запястье. Глаза ее на мгновение сфокусировались, став серьезными и до боли печальными.

– Не уходи. Пожалуйста. Мне страшно одной.

Кащей замер. В этом «пожалуйста» было столько искренности, что вся его броня осыпалась пеплом. Он молча скинул кроссовки, снял куртку и лег рядом, поверх одеяла. Настя тут же подползла ближе, закидывая на него ногу и утыкаясь носом в шею, точь-в-точь как раньше.

– Дура ты, Вишневская, – тихо сказал он, глядя в потолок. – Какая же ты дура.

– Твоя дура... – пробормотала она, уже засыпая.

Через десять минут ее дыхание выровнялось. Никита лежал в темноте, слушая стук ее сердца, и понимал, что проиграл эту войну. Он мог контролировать районы, рынки, пацанов, но он был абсолютно бессилен перед этой девчонкой.

***

Первое, что почувствовала Настя утром — это то, что ее голову зажали в тиски и медленно сжимают. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби, а в висках набатом стучала кровь. Она зажмурилась, пытаясь вспомнить, где она и что произошло.

Клуб. Текила. Света что-то кричала... А потом...

Настя резко открыла глаза. Знакомый потолок. Знакомый запах табака и мужского парфюма. Она медленно повернула голову и похолодела. Рядом, подложив руку под голову, спал Никита.

Память начала возвращаться вспышками, как в плохом кино: такси, стук в дверь, ее признания в любви, то, как она вешалась ему на шею и называла овчаркой. О боже.

– О боже... – простонала она вслух, закрывая лицо руками.

Никита пошевелился и открыл один глаз.

– Проснулась, «королева»? – голос его был хриплым после сна и сочился ядом. – Как самочувствие? Горло от признаний в любви не болит?

Настя резко села в кровати, отчего голова взорвалась новой порцией боли.

– Ты! – она ткнула в него пальцем. – Ты что здесь делаешь? То есть... что я здесь делаю?!

Кащей не спеша сел, опираясь на локти, и смерил ее насмешливым взглядом.

– Ты приперлась в два часа ночи в стельку пьяная. Орала на весь подъезд, что любишь меня больше жизни. Требовала, чтобы я признал себя дураком. Хочешь, я тебе в деталях перескажу, как ты пыталась меня раздеть в ванной?

Щеки Насти вспыхнули пунцовым цветом. Она схватила подушку и запустила в него, но Никита легко поймал ее на лету.

– Не смей! Ты... ты воспользовался моим состоянием! – выкрикнула она, чувствуя, как к горлу подступает комок обиды и стыда. – Я была не в себе! Это всё алкоголь!

– Воспользовался? – Никита прищурился, и в его глазах блеснул опасный огонек. – Настя, если бы я хотел воспользоваться, ты бы сейчас не в моей футболке сидела, а вообще без ничего. Я тебя, дуру, умыл, переодел и спать уложил. А ты теперь на меня орешь?

– Я ушла от тебя! – она вскочила с кровати, пошатываясь. – У меня дела, у меня «Империя»! А это... это была ошибка. Глупая, пьяная ошибка! Забудь всё, что я говорила!

– Забыть? – Кащей тоже встал. Он медленно двинулся на нее, заставляя Настю отступать, пока она не уперлась спиной в шкаф. – Значит, когда ты вчера по моей шее руками елозила и плакала, что скучаешь — это была ошибка? А когда ты клялась, что без меня ребра болят — это тоже текила говорила?

– Да! Текила! – вызов в ее голосе смешивался с отчаянием. – Ты тиран, Никита! Ты меня за человека не считал! Я только-только начала дышать без тебя, а тут... это...

– Дышать она начала, – он приставил руки к шкафу по обе стороны от ее головы, запирая ее в пространстве своего тела. – Видел я вчера, как ты дышишь. Ты задыхалась, Настя. Так же, как и я.

– Врешь, – прошептала она, не в силах отвести взгляд от его серых глаз, в которых сейчас не было привычного холода.

– Я не вру. Никогда. Ты сама пришла. Сама. Потому что знаешь — никто в этом городе тебя так не защитит и так не примет, как я. Даже когда ты ведешь себя как последняя идиотка.

Настя хотела что-то возразить, хотела ударить его, оттолкнуть, но силы внезапно покинули ее. Похмелье, стыд и всё еще живое, пульсирующее чувство к этому человеку смешались в один тяжелый ком. Она вдруг всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

– Я ненавижу тебя... Ненавижу за то, что ты со мной делаешь.

Никита вздохнул. Он притянул ее к себе, на этот раз без грубости, просто обнимая и давая уткнуться носом в плечо.

– Знаю, Вишневская. Я сам себя за это иногда ненавижу.

Они стояли так долго. В утреннем свете, пробивающемся сквозь шторы, квартира Кащея уже не казалась такой мрачной.

– Иди в душ, – тихо сказал он, отстраняясь. – Я сделаю чай. И не вздумай сбежать через окно, я Абрама во дворе поставил.

– Опять твои замашки, – буркнула Настя, вытирая слезы рукавом его футболки. – Я не твоя пленница.

– Конечно, нет, – он усмехнулся, уже выходя из комнаты. – Ты — глава «Империи». А я просто козел, который заваривает тебе чай.

Настя посмотрела ему в спину, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Она понимала, что этот вечер и это утро снова связали их узлом, который не разрубить ни ножом, ни гордостью.

Зайдя в ванную, она увидела свое отражение. Растрепанная, с красными глазами, в его огромной футболке. Она выглядела жалко и одновременно... дома.

– Это ненадолго, Никита, – прошептала она зеркалу. – Я всё равно добьюсь своего. Ты будешь считаться со мной.

Но когда она вышла на кухню и увидела на столе две кружки горячего чая и тарелку с бутербродами, которые он явно пытался сделать аккуратно, ее решимость снова дала трещину.

– Садись, ешь, – Никита сидел напротив, изучая какую-то газету. – Потом поедем.

– Куда?

– К твоим подругам. Заберешь вещи.

Настя замерла с кружкой в руке.

– Я не говорила, что возвращаюсь.

Никита медленно опустил газету. Его взгляд был тяжелым, авторитетным, но в нем читалось что-то еще — молчаливая просьба, которую он никогда не облечет в слова.

– Настя, не беси меня с утра. Ты вчера всё сказала. И я всё сказал. Мы можем продолжить эту войну, но оба знаем, чем она закончится. Ты будешь жить здесь. На своих условиях.

– На моих условиях? – она недоверчиво прищурилась.

– «Империя» остается за тобой. Я не лезу в твои дела, пока ты не творишь откровенную дичь. Но ты — со мной. Поняла?

Настя долго смотрела на него. Это был компромисс, на который Кащей никогда бы не пошел ради кого-то другого. Это была его уступка. Его способ сказать «я люблю тебя», не произнося этих слов.

– Ладно, – она сделала глоток чая. – Но если ты хоть раз попробуешь меня запереть или ударить моих пацанов...

– То ты снова напьешься и придешь ко мне в два часа ночи? – он усмехнулся, и в его глазах проскочила искра того самого Никиты, в которого она влюбилась в шестнадцать.

– Нет. Тогда я сожгу этот дом вместе с тобой, Кощеев.

Никита расхохотался, и этот смех был первым искренним звуком в этой квартире за долгое время.

– Вот за это я тебя и держу при себе, Вишневская. С тобой не соскучишься.

Они доели в тишине, которая больше не была гнетущей. Впереди было много проблем: разборки с другими группировками, косые взгляды пацанов, непонимание подруг. Но сейчас, в это февральское утро, им обоим казалось, что они наконец-то нашли хрупкий мир посреди вечной войны казанских улиц.

Когда они выходили из подъезда, Настя невольно поправила воротник куртки. Холодный ветер больше не пугал. Никита привычно приобнял ее за плечи, собственническим жестом притягивая к себе, и она не отстранилась.

– Знаешь, – сказала она, садясь в машину. – Текила была действительно лишней.

– Зато честной, – отозвался он, заводя мотор. – Текила сделала то, на что у тебя смелости не хватало неделю.

Машина тронулась, увозя их в серую мглу города, где каждый день был борьбой за выживание. Но теперь они снова были вдвоем — странная, надломленная, но по-своему непобедимая пара. Король Универсама и его мятежная королева, чей пепел любви снова превращался в пламя.