царство кощеевское
Клеймо собственности
Качалка «Универсама» в подвале старой многоэтажки пропахла железом, застарелым потом и дешевым табаком. Тяжелый рок из хрипящих колонок заглушал лязг блинов, но Кащей, сидевший в тени дальнего угла за обшарпанным столом, обладал слухом хищника. Он лениво пересчитывал пачку мятых купюр — долю с видеосалона, — когда до его ушей долетели голоса пацанов из «средних».
Они стояли у жимовой скамьи, думая, что автор увлечен цифрами и не обращает на них внимания.
– Слышь, а Вишневская-то вчера на «коробке» опять права качала, – хохотнул один, вытирая лицо грязным полотенцем. – Строит из себя королеву, пальцы веером.
– Да какая она королева, – отозвался второй, сплевывая на бетонный пол. – Обычная подстилка Кащея. Поиграет Никита еще месяц-другой и вышвырнет. Он же никогда на одной долго не сидел.
– И то верно, – подхватил первый, и в его голосе прорезалась сальная, липкая нотка. – Как надоест она ему, может, и нам перепадет? Девка-то сочная, породистая. Такую в переулке прижать — одно удовольствие. Будет общая, повеселимся всей толпой. Она ж без Никиты — ноль, пикнуть не посмеет.
Кащей замер. Пачка денег в его руках смялась, превращаясь в бесформенный ком. Внутри него что-то глухо рыкнуло, поднимаясь из самых темных глубин души. Он медленно встал, и стул с противным скрежетом отлетел назад.
Разговоры в качалке мгновенно стихли. Пацаны обернулись, бледнея на глазах.
– Повеселитесь, значит? – голос Никиты был тихим, вкрадчивым, что было гораздо страшнее его крика.
Он подошел к ним вплотную. Его взгляд, тяжелый и холодный, как могильная плита, впился в того, кто заикнулся про «общую».
– Ты, – Никита ткнул пальцем в грудь парня. – Повтори, что ты сейчас сказал про мою женщину.
– Никит, да мы так... пошутили просто... – заикаясь, выдавил пацан, пятясь назад и упираясь в штангу.
Удар был молниеносным. Кащей не бил кулаком — он схватил парня за горло и с силой приложил затылком о стену.
– Шутки кончились, – прорычал он прямо в лицо дрожащему парню. – Запомните все, раз и навсегда. Вишневская — это я. Обидеть её — значит плюнуть мне в рожу. А тех, кто мечтает её «прижать», я лично в асфальт закатаю. Еще раз услышу хоть слово — живыми из этого подвала не выйдете. Поняли?!
– Поняли, Никит... Поняли... – хором выдохнули пацаны.
Кащей брезгливо оттолкнул парня и, не оборачиваясь, пошел к выходу. Ярость кипела в нем, но за ней прятался ледяной, липкий страх, который он не хотел признавать даже самому себе. Он вдруг слишком отчетливо представил то, о чем они говорили.
Настя. Его дерзкая, красивая Настя. Гордая основательница «Империи». Что она сделает, если её действительно зажмут в темном дворе пятеро таких отморозков? Что её характер против их звериной силы? Она же хрупкая, как фарфоровая статуэтка. Один рывок — и сломается. Один удар — и погаснут её прекрасные глаза.
Её игры в криминал зашли слишком далеко. Она наживала себе врагов среди авторов, она лезла в мужские разборки, не понимая, что в этом мире женщину не уважают — её либо боятся из-за того, кто за ней стоит, либо используют.
***
Когда он вошел в квартиру, Настя сидела на диване, обложившись учебниками по истории. Тонкая шея, открытые плечи, золотистые волосы, собранные в небрежный пучок. Она выглядела такой беззащитной в свете настольной лампы, что у Никиты перехватило дыхание.
– Пришел? – она улыбнулась, не отрываясь от тетради. – Я там ужин подогрела...
Никита промолчал. Он прошел в комнату, сбросил куртку на пол и сел в кресло напротив неё. Взгляд его был тяжелым, оценивающим.
– Настя, – позвал он.
Она подняла голову, и её улыбка медленно увяла, когда она увидела выражение его лица.
– Что случилось? Опять на базе терки?
– С «Империей» покончено, – отрезал он.
Настя замерла. Она медленно отложила ручку и выпрямилась.
– В смысле — покончено? Мы же договорились, Никита. Ты не лезешь в мои дела...
– Договор аннулирован, – он встал и начал мерить комнату шагами, как запертый в клетке зверь. – Ты не понимаешь, во что играешь. Ты думаешь, ты автор? Ты думаешь, тебя уважают? Настя, ты для них — добыча. Как только я отвернусь, как только дам слабину — тебя разорвут. Ты хочешь знать, о чем пацаны в качалках мечтают? О том, как они тебя по кругу пустят, когда я тебя брошу!
Настя побледнела, но её глаза вспыхнули упрямым огнем.
– Это просто слова, Никита! Мои пацаны меня не предадут!
– Твои пацаны — это щенки! – рявкнул он, подходя к ней и хватая за плечи. – Они разбегутся при первом шухере! А ты останешься. Одна. Против толпы голодных псов. Ты понимаешь, что они с тобой сделают? Ты хоть раз видела, что бывает с девчонками, которые «заигрались»?
Он тряхнул её, его пальцы больно впились в нежную кожу.
– Я не позволю этому случиться. С завтрашнего дня «Империя» переходит под «Универсал». Вахит будет отчитываться перед Абрамом. А ты... ты садишься дома. Учишь свои учебники, варишь супы и не высовываешь нос на улицу без моей охраны.
– Ты не имеешь права! – Настя попыталась вырваться, её голос сорвался на крик. – Ты обещал! Ты снова хочешь меня запереть, превратить в свою вещь!
– Лучше быть моей вещью, чем общей подстилкой! – выкрикнул он ей прямо в лицо.
В комнате повисла звенящая тишина. Настя смотрела на него с ужасом и ненавистью, и Никита почувствовал, как сердце обливается кровью, но он не мог отступить. Он видел тот подвал, видел те жадные взгляды пацанов.
– Выбирай, Настя, – его голос стал холодным и твердым. – Либо ты сама отдаешь дела Вахиту и становишься «домашней», либо я завтра же распускаю твою банду силой. И поверь, я сделаю это так, что они к тебе на пушечный выстрел не подойдут.
– Я ненавижу тебя, – прошептала она, и слезы наконец брызнули из её глаз.
– Ненавидь, – он притянул её к себе, накрывая её губы своими. – Главное — будь живой.
Он целовал её с какой-то отчаянной, болезненной жадностью, будто пытался впитать её в себя, спрятать под своей кожей от всего мира. Настя сначала сопротивлялась, била его кулаками в грудь, но потом её силы иссякли. Она обмякла в его руках, всхлипывая в поцелуй.
Никита подхватил её на руки и понес к кровати. Ему нужно было доказать ей, себе, всему городу, что она принадлежит ему. Каждой клеткой тела, каждым вздохом.
Он опустил её на простыни, нависая сверху. Его руки, грубые и мозолистые, скользнули под её футболку, обжигая кожу.
– Ты моя, – прошептал он ей в шею, оставляя на ней багровое клеймо засоса. – Только моя. Поняла?
– Поняла... – выдохнула она, закрывая глаза.
Он сорвал с неё одежду, не заботясь о сохранности ткани. Настя металась под ним, её пальцы впились в его плечи, оставляя глубокие царапины. В этом акте не было нежности — только первобытное утверждение власти и защиты. Никита целовал её грудь, её живот, спускаясь ниже, заставляя её выгибаться и стонать от смеси боли и наслаждения.
Когда он вошел в неё, резким и мощным толчком, Настя вскрикнула, запрокидывая голову. Он заполнил её всю, вытесняя мысли об «Империи», о власти, о независимости. Был только он — её палач и её единственный защитник.
– Смотри на меня, – приказал он, переплетая свои пальцы с её и прижимая её руки к подушке.
Она открыла глаза, полные слез и затуманенные страстью.
– Чья ты? – его движения стали быстрее, жестче, выбивая из неё остатки воли.
– Твоя... Никита... я твоя... – сорванным голосом прошептала она, содрогаясь в оргазме, который накрыл её, как штормовая волна.
Никита последовал за ней через мгновение, изливаясь в неё всем своим существом, будто отдавая ей свою силу и свою тьму.
Он еще долго лежал на ней, тяжело дыша, не желая отпускать. Тишина в комнате была нарушена только их прерывистым дыханием.
– Я не дам тебя в обиду, маленькая, – прошептал он ей в висок, когда его пульс немного успокоился. – Даже если тебе придется меня за это возненавидеть.
Настя ничего не ответила. Она лежала неподвижно, глядя в темноту. Её «Империя» рухнула под натиском одного-единственного человека, которого она любила больше жизни. Она знала, что завтра начнется её новая жизнь — жизнь в золотой клетке, где единственным законом будет воля Кащея.
***
Утро встретило их холодным солнцем. Никита уже был на ногах, он стоял у окна, застегивая рубашку. Настя лежала в кровати, укрывшись одеялом до самого подбородка.
– Я ухожу на базу, – сказал он, не оборачиваясь. – Абрам привезет твоего Вахита сюда через час. Ты сама ему всё скажешь. Спокойно и доходчиво. Чтобы без эксцессов.
– А если я не скажу? – её голос был лишен эмоций.
Никита обернулся. В его глазах снова был тот холодный блеск автора «Универсама».
– Тогда я приеду к ним сам. И разговор будет коротким. Ты этого хочешь?
Настя закрыла глаза и едва заметно качнула головой.
– Вот и умница.
Он подошел к кровати, наклонился и коротко поцеловал её в лоб.
– Вечером приду, принесу чего-нибудь вкусного. Отдыхай.
Дверь захлопнулась, и Настя наконец позволила себе разрыдаться. Она смотрела на свои руки — на кольцо, которое он подарил ей, и понимала, что это не просто украшение. Это была метка. Метка собственности Кащея.
Через час пришел Вахит. Он выглядел растерянным и злым.
– Насть, что за дела? Абрам сказал, мы теперь под ними? Что ты творишь?
Настя стояла у окна, обхватив себя руками. Она чувствовала себя так, будто её выпотрошили.
– Так надо, Вахит, – тихо сказала она. – Времена меняются. «Империя» больше не может существовать сама по себе. Вы переходите в «Универсам». Условия будут нормальные, Никита обещал.
– Да плевать мне на условия! – Вахит ударил кулаком по столу. – Мы за тобой шли! Ты нас собрала! Неужели он тебя так запугал?
Настя обернулась. В её глазах была такая бездонная печаль, что парень невольно замолчал.
– Он меня не запугал, Вахит. Он меня... спас. Наверное. Просто иди и делай, что сказано. Это мой последний приказ как автора.
Когда Вахит ушел, Настя вернулась на диван и открыла учебник истории. Страницы расплывались перед глазами. Она понимала, что Никита прав в одном: Казань — это не место для девчонок с амбициями королевы. Здесь либо ты хищник, либо ты под защитой хищника. Третьего не дано.
Она посмотрела на синяки на своих плечах — следы вчерашней «защиты» Никиты. Боль была тупой, но постоянной, напоминая о том, что её свобода закончилась там, где началась его любовь.
Вечером Кащей вернулся, как и обещал, с пакетом фруктов и бутылкой вина. Он был в хорошем настроении, шутил, пытался её развлечь. Настя отвечала невпопад, улыбалась через силу, но Никиту это, казалось, устраивало. Ему нужна была его женщина — послушная, красивая и, главное, в безопасности.
– Видишь, – сказал он, разливая вино по бокалам. – Всё налаживается. Теперь тебе не нужно думать о разборках, о рынках. Учись, поступай в свой университет. Я всё оплачу.
– Спасибо, Никита, – она пригубила вино. Оно было горьким.
Позже, когда они снова лежали в постели, и Никита уже засыпал, обнимая её так крепко, что трудно было дышать, Настя прошептала в пустоту:
– Ты победил, Никит. Но я не знаю, осталась ли в этой клетке та Настя, которую ты когда-то полюбил.
Кащей не ответил, лишь крепче сжал руку на её талии. Для него это не имело значения. Главное, что она была здесь. В его квартире. В его власти. Его личная, неприкосновенная «Империя», которую он больше никогда и никому не отдаст.
А за окном выла февральская метель, скрывая под слоем снега былые амбиции и разбитые мечты девчонки, которая хотела быть королевой в городе волков. Пепел окончательно осел на шелке, и в этой тишине рождалась новая, удушливая реальность, где любовь была неотличима от плена.