← Назад к обзору

Цветы со вкусом крови

Шепот за закрытой дверью

Ночь в загородном доме всегда казалась Паше слишком тихой. В этой тишине его собственные мысли, обычно заглушаемые ревом моторов, криками подчиненных или суетой дел, становились оглушительными. Он стоял у панорамного окна в кабинете, сжимая в руке стакан с тяжелым дном. Виски мягко обжигал горло, но не приносил привычного расслабления.

Дверь тихо скрипнула. Паша не обернулся — по тяжелой, размеренной походке он знал, что это Аркадий. Мегамозг компании редко заходил просто так, особенно в два часа ночи.

– Ты всё еще не спишь, – констатировал Аркадий, присаживаясь на край массивного дубового стола. Он поправил очки и внимательно посмотрел на широкую спину друга. – Паш, нам нужно поговорить. О Саше.

Павел заметно напрягся. Его плечи, и без того напоминающие гранитную глыбу, стали еще жестче.

– Мы всё обсудили вчера, Аркаш. История закрыта. Мальчишке и так досталось, не хватало еще, чтобы я добавил ему проблем своим... состоянием.

– Своим состоянием? – Аркадий горько усмехнулся. – Ты называешь это состоянием? Паш, ты влюблен в него уже четыре года! Четыре года ты дышишь через раз, когда он заходит в комнату. Ты рычишь на любого, кто посмотрит на него дольше секунды, ты выполняешь все его капризы, ворчишь, но делаешь. Ты купил ту чертову антикварную пластинку, о которой он мечтал, и подбросил ее через курьера как «ошибку доставки». Ты думаешь, я не вижу?

– Видишь, – хрипло ответил Паша, наконец оборачиваясь. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, а в глазах застыла такая тоска, от которой Аркадию стало не по себе. – Ты видишь. Тёма догадывается. А Саша... Саша не должен видеть. Ты слышал его вчера. Ты слышал, что с ним сделали. Для него любовь мужчины к мужчине — это синоним боли, крови и гречки под коленями. Ты хочешь, чтобы я стал для него очередным монстром?

– Ты не монстр, Паша. Ты — человек, который готов за него умереть. И он это чувствует, просто не может классифицировать это чувство правильно. Признайся ему. Дай ему шанс самому решить.

– Нет, – отрезал Паша, и в его голосе прорезались те самые лидерские нотки, от которых у врагов подгибались жилы. – Я наотрез отказываюсь. Я не буду ворошить его прошлое ради своего эгоизма. Да, я влюблен. Но любовь не всегда бывает громкой и взаимной, Аркадий. Я выбрал тихую.

Аркадий спрыгнул со стола и подошел вплотную к другу, не боясь его подавляющей ауры.

– Тихую? Ты серьезно? Ты планируешь так прожить остаток жизни? Смотреть со стороны, как он пытается построить что-то свое? Паш, ответь мне честно: ты сможешь смотреть, как он женится? Как заводит детей, просто потому что «так надо», чтобы забыть тот ужас? Как он приводит в этот дом кого-то другого?

Паша зажмурился. Образ Саши, стоящего у алтаря с какой-нибудь милой девушкой, отозвался в груди резкой, почти физической болью. Он представил, как Саша улыбается кому-то другому той самой солнечной улыбкой, которая была его единственным наркотиком все эти годы.

– Его счастье для меня важнее, – медленно произнес Паша, открывая глаза. – Даже если это означает действовать из тени. Даже если я никогда не коснусь его так, как хочу. Если он будет счастлив, пусть и с женщиной, я буду стоять за его спиной и охранять этот мир. Это и есть любовь, Аркаш. А не то, чтобы затащить его в постель и заставить снова переживать панические атаки.

– Ты идеалист в теле бандита, – вздохнул Аркадий. – Ты же понимаешь, что в твоих фантазиях ты готов ему подчиняться? Ты, лидер города, хочешь, чтобы этот мелкий сорванец вертел тобой, как хотел. И ты боишься, что если он узнает, то никогда не сможет смотреть на тебя как на защитника.

– Я боюсь, что он вообще не сможет на меня смотреть, – глухо отозвался Паша. – Уходи, Аркадий. Разговор окончен.

В коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, замер Саша. Он шел на кухню за водой, забыв вставить слуховые аппараты после душа, но в последний момент вернул их — тишина дома иногда давила на него слишком сильно. И теперь он слышал каждое слово.

Его пальцы, коснувшиеся корпуса аппарата за ухом, дрожали. В голове набатом били слова Паши: «Я выбрал тихую любовь... Его счастье важнее».

Саша осторожно, стараясь не издать ни звука, ретировался в свою комнату. Он закрыл дверь на замок и сполз по ней на пол, обхватив колени руками.

Сердце колотилось так бешено, что, казалось, оно сейчас выбьет ребра. Внутри Саши разверзлась бездна. Всё это время... все эти четыре года... огромный, страшный, надежный Паша любил его? Не как младшего брата, не как напарника, а вот так — до боли, до самоотречения?

В памяти всплывали моменты, которые раньше казались просто проявлениями крепкой дружбы. Как Паша всегда незаметно отдавал ему лучший кусок мяса. Как он ворчал на его дырявые джинсы, но на следующий день в шкафу Саши появлялись новые, точно такие же, только из более дорогой ткани. Как Паша реагировал на любого нового парня в их компании — с такой неприкрытой агрессией, которую Саша списывал на профессиональную паранойю лидера группировки.

«Он любит меня», – пронеслось в голове Саши.

И тут же, словно по команде, из темных углов памяти выползли тени. Запах сухой гречки. Холодный пол. Крик матери: «Из-за тебя он сдох! Из-за твоего извращения!». Саша почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Тело предательски задрожало.

Он всегда считал Пашу своим якорем. Человеком, который спас его, когда мир рушился. Паша был для него воплощением абсолютной маскулинности, силы и — что самое важное — безопасности. И теперь эта безопасность дала трещину.

Саша зажмурился, пытаясь отогнать образы гей-пар, которые он видел на улицах и которые всегда вызывали у него судорожный вдох. Он вспомнил, как ему становилось плохо от одного вида двух мужчин, держащихся за руки. Это было клеймо. Это было то, что убило его первую любовь и разрушило его жизнь.

Но Паша...

Разве Паша — это тошнота? Разве Паша — это гречка?

Саша вспомнил, как Паша обнимал его вчера после его признания. Огромные, теплые руки. Запах дорогого табака и кожи. Ощущение, что ты за каменной стеной, которую не пробьет ни один снаряд. В тех объятиях не было ничего грязного или пугающего. Там был покой.

«Он хочет, чтобы я был главным», – вспомнил Саша слова Аркадия.

Эта мысль была настолько странной, что на мгновение вытеснила страх. Саша представил себе эту картину: он, мелкий, худой, вечно ищущий приключений, и Паша — огромный зверь, который добровольно склоняет перед ним голову. Паша, который готов отдать бразды правления в их личных отношениях ему, Саше.

Это не укладывалось в голове. Это ломало все стереотипы, которые в него вбивали годами.

– Господи, Паша... – прошептал Саша в темноту комнаты.

Его моральная дилемма была похожа на лабиринт без выхода. С одной стороны — глубоко укоренившийся ужас, физическое отвращение к самой идее однополых отношений, вскормленное годами унижений и боли. С другой — Паша. Человек, который стал для него всем.

Если он промолчит, всё останется как прежде. Паша будет ворчать, будет защищать, будет «любить тихо». Саша будет в безопасности, но эта безопасность будет построена на медленном выгорании самого дорогого ему человека. Паша будет стареть, глядя на Сашу из тени, и умирать от тошноты каждый раз, когда Саша будет пытаться «быть как все».

Если он заговорит...

Саша представил, как он подходит к Паше и касается его руки. Сможет ли он не отпрянуть? Сможет ли он пересилить тот рвотный рефлекс, который вшит в его подкорку?

«Он боится, что я не смогу на него смотреть», – Саша почувствовал, как по щеке скатилась слеза.

Ему стало невыносимо жаль Пашу. Этот огромный мужчина, который держит в страхе полгорода, боялся его, маленького Саши. Боялся его взгляда, его осуждения, его боли.

Саша встал и подошел к зеркалу. В слабом свете луны он видел свое отражение — бледный, с вечно взъерошенными волосами, со слуховыми аппаратами, которые делали его уязвимым. Он всегда считал себя надменным и самолюбивым, душой компании, но сейчас он чувствовал себя просто маленьким мальчиком, которому нужно принять самое взрослое решение в жизни.

– Я не хочу, чтобы он страдал, – сказал он своему отражению. – Но я не знаю, смогу ли я...

В этот момент в коридоре снова послышались шаги. Паша шел к себе в спальню. Тяжелая, уверенная походка, которая всегда успокаивала Сашу.

Саша затаил дыхание. Его рука потянулась к дверной ручке, но замерла в паре сантиметров. Сердце снова сделало кульбит. Перед глазами вспыхнула гречка. Он отдернул руку, словно от раскаленного железа.

Нет. Не сейчас.

Он не мог просто выйти и сказать: «Я всё слышал». Это бы разрушило Пашу. Тот бы решил, что Саша теперь чувствует себя обязанным или, что еще хуже, напуганным.

Саша вернулся в кровать, но сон не шел. Он думал о том, как Аркадий подловил Пашу. Аркаша — мегамозг, он всегда видит суть. И если он давит на Пашу, значит, ситуация критическая. Значит, Паша на грани.

«Тихая любовь», – Саша закусил губу. – «Ты выбрал тихую любовь, большой ворчливый медведь. Но ты не учел, что я тоже умею слушать. Даже если мои уши иногда подводят».

Саша перевернулся на бок, глядя на окно. Завтра им предстояла поездка в порт. Завтра Паша снова будет играть роль строгого покровителя, будет рычать на таможенников и ворчать на Сашу за то, что тот не надел шарф. И Саша будет смотреть на него уже совсем другими глазами.

Теперь каждый жест Паши, каждое его слово будут препарированы и изучены. Саша знал, что его жизнь изменилась навсегда в ту минуту, когда он приложил ухо к двери кабинета.

Дилемма оставалась: сможет ли его любовь к Паше — та, которую он сам еще не до конца осознал, но которая явно жила в нем все эти годы под маской дружбы — победить его ненависть к тому, что когда-то сломало его жизнь?

– Я попробую, Паш, – едва слышно прошептал Саша, закрывая глаза. – Я обещаю, что я попробую. Только не уходи в тень слишком глубоко.

А в соседней комнате Паша сидел на кровати, не раздеваясь. Он смотрел на свои огромные ладони и думал о том, что они никогда не будут ласкать Сашу так, как ему снилось. Он представлял, как Саша, такой маленький и хрупкий, берет инициативу в свои руки, как он командует им, а Паша с радостью подчиняется этой силе духа, скрытой в тонком теле.

Это был его личный рай и его личный ад. И он был готов оставаться в нем вечно, лишь бы Саша продолжал улыбаться.

Два человека через стенку друг от друга. Один — решивший молчать до гроба. Второй — узнавший правду, которая либо исцелит его, либо окончательно разрушит.

Утро в порту обещало быть холодным. Но ни один из них еще не знал, что этот холод — ничто по сравнению с тем огнем, который они оба пытались потушить внутри себя. И Аркадий, засыпая в своей комнате, удовлетворенно прищурился. Он знал, что зерно посеяно. А в том, что Саша подслушает, логист и стратег не сомневался ни секунды — он сам оставил дверь кабинета Паши приоткрытой ровно на столько, чтобы звук идеально уходил в коридор.

Все шло по плану. По очень опасному, но единственно верному плану.