Турбо и Т/И
Стеклянные цветы зимы
Утро в Казани начиналось с серого, давящего неба и дребезжания трамваев где-то вдалеке. Т/И очнулась от холода. Она лежала на диване, укрытая колючим пледом, который пах табаком и дешевым одеколоном Валеры. Каждое движение отзывалось острой, режущей болью внизу живота и на бедрах. Ожоги, подсохшие за ночь, стягивали кожу, а левая щека превратилась в одну сплошную пульсирующую рану.
Она попыталась сесть, но голова тут же закружилась. В квартире было тихо. Валера ушел, но его присутствие ощущалось в каждой детали: в брошенной на пол олимпийке, в переполненной пепельнице, в липком страхе, который, казалось, пропитал сами стены.
Т/И с трудом поднялась и дошла до зеркала в прихожей. Из отражения на нее смотрело чужое существо. Распухшее лицо, наливающийся синевой кровоподтек на скуле, искусанные в кровь губы. Она осторожно оттянула край пледа, который накинула на голое тело. На бледной коже бедер и груди темнели аккуратные, страшные круги от ожогов.
– Господи... – прошептала она, и звук собственного голоса показался ей надтреснутым, как старая пластинка.
Она знала, что в школу сегодня идти нельзя. Да и как? Мать вернется со смены только вечером, нужно было успеть привести себя в порядок, спрятать следы его «любви». Но стоило ей сделать шаг к ванной, как в замке повернулся ключ.
Т/И замерла, вцепившись в плед. Сердце забилось о ребра, как пойманная птица.
Дверь распахнулась, и в квартиру вошел Турбо. Он выглядел бодрым, свежим, принес с собой запах морозного воздуха и свежего хлеба. В руках он держал бумажный пакет. Увидев её стоящей в коридоре, он остановился и смерил её взглядом с ног до головы.
– Очнулась, красавица? – голос его был спокойным, почти ласковым, что пугало больше всего.
Он подошел ближе, и Т/И невольно втянула голову в плечи. Валера поставил пакет на тумбочку и протянул руку, чтобы коснуться её лица. Она дернулась, но он перехватил её за подбородок, заставляя смотреть на себя.
– Ну чего ты дрожишь? – Он осторожно провел большим пальцем по краю синяка на её щеке. – Сама же виновата. Не доводила бы — не получала бы. Поняла?
– Поняла, – едва слышно ответила она, боясь моргнуть.
– Вот и молодец. Я тебе тут пожрать принес, – он кивнул на пакет. – И мазь какую-то в аптеке взял. Бабка-аптекарша сказала, от ожогов хорошо помогает.
Он вел себя так, будто вчерашнего ада не существовало. Будто он не клеймил её сигаретами, не бил по лицу на глазах у всей группировки. Эта его способность переключаться между звериной жестокостью и заботой хозяина о своей вещи сводила её с ума.
– Иди мойся, – скомандовал он, подталкивая её к ванной. – И чтобы через десять минут на кухне была. Разговаривать будем.
Т/И послушно поплелась в ванную. Горячая вода обжигала раны, она кусала губы, чтобы не закричать. Смотря на то, как вода смывает с неё следы его семени и её собственной крови, она чувствовала себя грязной изнутри. Никакое мыло не могло отмыть это чувство оскверненности.
Когда она вышла на кухню, Турбо уже нарезал хлеб и колбасу. Он сидел в одной майке, демонстрируя свои татуировки и крепкие, жилистые руки.
– Садись, ешь, – он указал на стул напротив.
Т/И присела на самый край, чувствуя, как саднит кожа на бедрах от соприкосновения с твердым деревом.
– Значит, так, – начал Валера, не отрываясь от еды. – В школу ты неделю не ходишь. Скажешь матери, что грипп подхватила, или еще чего придумаешь. С таким лицом тебе на улице делать нечего, пацаны лишнего болтать начнут.
– Но у меня контрольные... – робко вставила она.
Турбо медленно поднял на неё глаза. Взгляд мгновенно заледенел.
– Я чё, неясно сказал?
– Я поняла, Валер. Неделю дома.
– Вот. И еще. Зима вчера ко мне подходил. Спрашивал, не переборщил ли я. – Валера усмехнулся, обнажая зубы. – Я ему объяснил, что ты — моя забота. И никто больше в это дело нос совать не будет. Ни Зима, ни Адидас, ни тем более те чушпаны, которые к тебе клеятся.
Он встал, подошел к ней сзади и положил руки ей на плечи. Его ладони были тяжелыми и горячими.
– Ты пойми, Т/И... Я ведь за тебя горой. Я из-за тебя пацана того на корте чуть не убил. Потому что ты моя ценность. А ценность надо беречь. И если она портиться начинает — надо лечить. Больно, зато надежно.
Он наклонился и поцеловал её в макушку. Т/И закрыла глаза, сдерживая подступающую тошноту. Его «любовь» была похожа на удавку, которая затягивалась всё туже с каждым днем.
– Валер, а если... если я буду делать всё, как ты хочешь? – прошептала она, надеясь на крупицу милосердия. – Ты больше не будешь... так?
Он развернул её стул к себе и опустился на корточки, оказавшись лицом к лицу с ней.
– Всё зависит от тебя, маленькая. Будешь послушной — буду на руках носить. Будешь хвостом крутить — выжгу всё лишнее. Я ведь от тебя зависим, понимаешь? Ты мне как воздух нужна. А когда воздуха не хватает, человек начинает метаться.
Он достал из кармана тюбик с мазью.
– Давай, показывай, где там больше всего болит. Сам намажу.
Т/И почувствовала, как краска стыда заливает её лицо.
– Я сама, Валер... правда.
– Я сказал — я сам.
Он грубо раздвинул полы халата, который она надела после ванны. Его пальцы, грубые и мозолистые, начали втирать холодную мазь в покрасневшую кожу бедер, прямо поверх свежих ожогов. Несмотря на кажущуюся заботу, движения его были властными, не оставляющими места для личного пространства.
– Видишь, как я о тебе забочусь? – приговаривал он, поднимаясь выше, к зоне бикини. – Никто тебя так любить не будет, как я. Никто.
Его прикосновения начали меняться. Лечебная процедура быстро переросла в нечто иное. Пальцы Валеры стали двигаться настойчивее, исследуя её тело, которое всё еще ныло от вчерашнего насилия.
– Валер, не надо... там всё болит, – взмолилась она, пытаясь свести ноги.
– Тише, – прорычал он, и в его голосе снова прорезались те самые опасные нотки. – Я просто проверяю, как заживает. Не дергайся.
Он заставил её раздвинуть ноги шире, любуясь делом своих рук. Красные пятна на нежной коже выглядели как жуткое украшение.
– Моя метка, – прошептал он, касаясь одного из ожогов губами. – Теперь каждый раз, когда будешь в зеркало смотреть, будешь обо мне думать.
Он поднялся и, не говоря больше ни слова, потащил её обратно в комнату. Т/И знала, что сопротивление бесполезно. Оно только распаляло его, превращало его страсть в чистую агрессию.
Этот день прошел как в тумане. Валера не уходил. Он включал магнитофон на полную громкость, слушал «Ласковый май», курил одну за другой и заставлял её быть рядом. Он то читал ей нотации о верности и пацанских понятиях, то внезапно становился нежным, заставляя её сосать ему, пока он перебирал её волосы.
К вечеру, когда тени в комнате стали длинными и зловещими, Турбо вдруг засобирался.
– Мне на базу надо. Дела там терки с «Хади Такташ».
Он оделся, поправил шапку перед зеркалом и обернулся к Т/И, которая сидела на кровати, поджав ноги.
– Дверь никому не открывай. Мать придет — скажи, что спишь. И не вздумай к окну подходить. Пацаны будут приглядывать.
– Хорошо, Валера.
– Любишь меня? – вдруг спросил он, остановившись в дверях.
Этот вопрос всегда был для неё самым сложным. Если она скажет «нет» — он уничтожит её. Если «да» — она окончательно предаст саму себя.
– Люблю, – выдохнула она ложь, которая стала её единственным щитом.
Турбо довольно ухмыльнулся и вышел, щелкнув замком.
Т/И осталась в тишине. Она подошла к окну и осторожно, через щелочку в шторах, посмотрела во двор. Там, у подъезда, на скамейке сидели двое парней в спортивных костюмах. Они о чем-то смеялись, поглядывая на окна. Валера не врал — она была под охраной. Или под конвоем.
Она вернулась на кровать и свернулась калачиком. Тело ныло, ожоги пульсировали под слоем мази. Она закрыла глаза и представила ту библиотеку, тот вечер, когда всё казалось обычным. Тот парень-одноклассник... как его звали? Она уже не помнила. Его лицо стерлось, вытесненное яростным взглядом Турбо.
Внезапно в коридоре раздался шорох. Т/И вздрогнула. Мать? Нет, еще слишком рано. Она затаила дыхание, прислушиваясь. В дверь тихо постучали. Три коротких удара, один длинный. Это не был стук Валеры — тот всегда заходил по-хозяйски, открывая дверь своим ключом.
– Т/И, открой, это Зима, – раздался приглушенный голос за дверью.
Она заколебалась. Валера запретил открывать. Но Зима был его лучшим другом, единственным, кто вчера попытался за неё заступиться.
Она подошла к двери и спросила через дерево:
– Чего тебе, Зима? Валера ушел.
– Я знаю, что ушел. Я видел, как он на базу свалил. Открой, я ненадолго. Разговор есть.
Т/И дрожащими руками повернула защелку. Зима быстро проскользнул внутрь, оглядываясь на лестничную клетку. Он выглядел встревоженным. Увидев её лицо, он поморщился и отвел глаза.
– Сильно он тебя... – буркнул он. – Слышь, Т/И, я чё пришел. Валера... он совсем с катушек съехал. У него на тебя пунктик. Он сегодня на сборах орал, что любого закопает, кто на тебя посмотрит. Пацаны напряглись. Адидас недоволен, что Турбо из-за бабы дисциплину нарушает.
– Зачем ты мне это говоришь? – прошептала она.
– Затем, что тебе бежать надо. К тетке в другой район, к бабушке в деревню — куда угодно. Он тебя не просто любит, он тебя сожрет. Я его с детства знаю, он если на чем-то зациклится — тормозов нет.
– Он меня найдет, Зима. Ты же знаешь. Он везде найдет.
Зима вздохнул и достал из кармана смятую пачку денег.
– Тут немного, на первое время хватит. Уезжай сегодня ночью, пока он на разборках будет. Я парням на шухере скажу, что ты за лекарством вышла, пропустят.
Т/И смотрела на деньги, и в её душе на секунду вспыхнула надежда. Побег. Свобода. Жизнь без боли и страха. Но тут же перед глазами возник образ Валеры с сигаретой в руке. «Я тебя предупреждал... Ты только моя».
– Нет, – она оттолкнула его руку. – Он убьет тебя, если узнает. И меня убьет. Он сказал, что я его воздух. Без воздуха люди умирают, Зима. А Валера не хочет умирать один.
– Дура ты, – с жалостью сказал Зима. – Он же тебя искалечит совсем.
– Он уже это сделал, – она распахнула халат, показывая ему край ожога на бедре. – Видишь? Это клеймо. Я теперь как собака с ошейником.
Зима выругался сквозь зубы и отвернулся.
– Ладно. Мое дело предложить. Если передумаешь — у тебя пара часов есть. Потом он вернется злой как черт, там «хадишевские» наших прижали.
Когда Зима ушел, Т/И долго стояла у двери, прислонившись лбом к холодному дереву. Она могла бы уйти. Могла бы рискнуть. Но страх, который Валера взращивал в ней всё это время, был сильнее жажды свободы. Это был стокгольмский синдром, замешанный на крови и пепле.
Она вернулась в комнату и начала прибираться. Выбросила окурки, расправила постель, стерла следы крови с дивана. Она готовилась к его возвращению, как жертвенный алтарь готовится к ритуалу.
Валера вернулся за полночь. Он был взвинчен, на куртке виднелись пятна чужой крови, костяшки пальцев были сбиты в мясо.
– Воды дай, – бросил он, проходя на кухню.
Она подала ему стакан, стараясь не смотреть на его руки. Он выпил жадно, одним глотком, и уставился на неё.
– Зима приходил? – вдруг спросил он.
Сердце Т/И пропустило удар.
– Нет. Никого не было.
Валера медленно подошел к ней, сокращая расстояние до минимума. Он взял её за горло, не сжимая, но давая почувствовать силу своих пальцев.
– Пацаны на улице сказали, что кто-то заходил. Куртка похожа на зимину.
– Может, ошиблись? – её голос дрожал. – Темно же.
Турбо долго смотрел ей в глаза, пытаясь найти там ложь. Т/И замерла, понимая, что сейчас решится её судьба. Если он узнает о предложении Зимы — живыми из этой квартиры не выйдут оба.
– Ладно, – он отпустил её и устало опустился на стул. – Может и ошиблись. Устал я, Т/И. Иди сюда.
Он потянул её к себе, усаживая на колени. Его руки, всё еще пахнущие улицей и дракой, забрались под халат.
– Знаешь, о чем я думал, когда мы с «хадишевскими» махались? – он уткнулся носом в её шею. – О том, что если меня завалят, ты достанешься кому-то другому. И мне так хреново стало, что я одному их старшему кастетом челюсть в крошево превратил. Только ради того, чтобы к тебе вернуться.
Он начал целовать её ожоги, один за другим, с какой-то исступленной нежностью.
– Ты ведь не бросишь меня, маленькая? Даже если я совсем край потеряю?
– Не брошу, Валера, – прошептала она, глядя в темное окно, за которым кружился колючий февральский снег.
Она знала, что это правда. Не потому, что любила его, а потому, что он выжег в ней всё, что могло бы сопротивляться. Она была его собственностью, его трофеем, его искалеченной куклой. И в этом заснеженном городе, полном насилия и ненависти, её единственным спасением и её единственной погибелью был человек, который держал её сейчас в своих окровавленных руках.
Турбо уснул под утро, крепко прижимая её к себе, словно боясь, что она испарится. А Т/И лежала с открытыми глазами, слушая его тяжелое дыхание и чувствуя, как внутри неё окончательно умирает та девочка, которая когда-то любила ходить в библиотеку и мечтала о будущем. Теперь её будущим был Валера. Её болью был Валера. Её миром был Валера.
И когда солнце снова начало пробиваться сквозь серые тучи, она поняла, что больше не боится ожогов. Она вообще больше ничего не боялась, потому что самое страшное уже случилось — она привыкла быть его.