Твоя любовь так красива
Границы терпения
Сентябрь в Сеуле промелькнул как в тумане — ярком, сладком, наполненном запахами свежей выпечки и шуршанием желтеющей листвы вдоль набережной реки Хан. Первые недели в их съемной квартире казались настоящей сказкой, которую они сами для себя сочинили. У них было всё, о чем мечтал Чимин: огромные панорамные окна, заливавшие небольшую студию мягким утренним светом, мольберт, стоящий прямо у балконной двери, и теплое, надежное плечо Чонгука, в которое можно было уткнуться в любое время дня и ночи.
Чонгук держал каждое свое слово. Каждое утро начиналось с того, что альфа, уже одетый в строгие темные брюки и хрустящую белую рубашку, ласково целовал Чимина в сонные теплые щеки, заставляя выползать из-под пухового одеяла. Он готовил идеальные тосты с авокадо, варил кофе, а для Чимина заваривал сладкий персиковый чай с медом. Чонгук сам собирал его художественный тубус, упаковывал ланчбокс и завязывал на тонкой шее омеги шарф, строго напоминая не простужаться на промозглом столичном ветру.
Но к концу октября сказка дала трещину.
Сеульский национальный университет не прощал слабостей. Экономический факультет требовал от Чонгука колоссальной отдачи: сотни страниц сложнейших графиков, групповые кейсы, научные конференции и бесконечные лекции до самого вечера. Чонгук был лучшим — иначе он просто не умел. Его природная собранность, выдающийся ум и несгибаемая воля быстро сделали его звездой потока. Преподаватели ставили первокурсника Чона в пример, а студенты искали любой повод оказаться в его исследовательской группе.
И именно это стало для Чимина настоящим ядом.
Всё началось в прошлый вторник, когда Чимин решил сделать Чонгуку сюрприз. Закончив свои занятия по рисунку на час раньше, он радостно побежал к величественному стеклянному зданию экономического корпуса. Омега крепко сжимал в руках два стаканчика с горячим шоколадом, предвкушая, как повиснет на шее своего альфы прямо на глазах у толпы чопорных столичных студентов.
Но то, что он увидел в холле библиотеки, выбило воздух из его легких.
Чонгук сидел за круглым столом, склонившись над ноутбуком. А рядом с ним — слишком близко, почти касаясь хрупким плечом руки альфы — сидел незнакомый омега. Высокий, утонченный, с идеально уложенными темными волосами, одетый в дорогой кашемировый кардиган. От незнакомца даже на расстоянии нескольких шагов веяло приторным ароматом цветущей магнолии. Незнакомец звонко смеялся, прикрывая ладонью рот, и что-то увлеченно показывал Чонгуку в раскрытом планшете. А Чонгук... Чонгук не отстранился. Он спокойно кивнул, что-то ответил своим низким бархатным голосом и даже едва заметно улыбнулся кончиками губ.
В тот день Чимин не подошел. Он выбросил остывающий шоколад в урну, сбежал домой и прорыдал в подушку два часа, захлебываясь обжигающей, горькой ревностью.
С тех пор в душе Чимина поселилась буря. Его внутренний омега метался, царапал грудь когтями и требовал постоянного подтверждения, что Чонгук принадлежит только ему. Чимин стал капризным свыше всякой меры. Он устраивал сцены из-за десятиминутных опозданий альфы, демонстративно нюхал воротники его рубашек, выискивая чужие духи, и требовал ежеминутных отчетов о том, где и с кем Чонгук находится.
А потом Чимин просто перестал ходить на пары.
Академия искусств, в которую Чонгук с таким трудом устроил его, требовала дисциплины. Профессора ругали за пропущенные штрихи, натурщики менялись, перспектива не сходилась. Чимину было скучно, тяжело и тоскливо в пыльных мастерских, пока где-то в нескольких кварталах его альфа дышал одним воздухом с красивыми сеульскими омегами.
Зачем учиться, если его мир рушился? Зачем пачкать пальцы углем, если Чонгук вот-вот забудет его ради умного столичного отличника?
Чимин закрылся дома. Он прогулял один день, затем второй, третий. Он спал до полудня, кутался в растянутые толстовки Чонгука, смотрел бессмысленные дорамы и ждал вечера, чтобы снова надуть губы и потребовать порцию ласки.
Четверг встретил Сеул тяжелым свинцовым небом и мелким, противным дождем.
Замок входной двери негромко щелкнул ровно в восемь вечера. Чимин лежал на диване, поджав колени к груди. Телевизор беззвучно мерцал синим светом. По полу были разбросаны тюбики с акриловой краской, упаковки от чипсов и пустые чашки из-под чая. Омега даже не пошевелился, лишь натянул капюшон глубже на глаза, демонстрируя всем своим видом вселенскую обиду за то, что Чонгук снова задержался на полчаса.
Но тяжелые шаги в прихожей звучали не так, как обычно.
В них не было привычной мягкости. Воздух в квартире мгновенно изменился. Запах кедра — обычно теплый, защищающий, пахнущий нагретой хвоей и дождем — стал плотным, темным и ледяным, как зимняя чаща. Феромон альфы заполнил комнату, придавливая к дивану невидимой, но ощутимой гранитной плитой.
Чимин испуганно моргнул и приподнялся на локтях.
Чонгук стоял посреди гостиной, не сняв мокрое от дождя темное пальто. Его мокрые волосы падали на лоб, челюсти были сжаты так сильно, что на скулах перекатывались желваки, а в темных глазах полыхало такое пламя, какого Чимин не видел за все тринадцать лет их знакомства. В правой руке альфа сжимал официальный бланк с гербом Академии искусств.
– Ч-Чонгук-и?.. – робко позвал Чимин, и его капризная спесь мгновенно испарилась, сменившись первобытным страхом перед рассерженным доминантом.
– Встань, – негромко произнес Чонгук.
Его голос не был повышен, но прозвучал как удар хлыста. Низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости тембр заставил омежью шею покрыться мурашками.
Чимин сглотнул, неловко сполз с дивана и встал босыми ногами на прохладный ламинат, нервно теребя рукава свитера.
– Ты... ты чего такой злой? Я ждал тебя, а ты опять...
– Мне звонил декан твоего факультета, Чимин, – Чонгук сделал шаг вперед, и Чимин инстинктивно отступил назад, пока не уперся поясницей в спинку дивана. – Пятнадцать пропущенных занятий за две недели. Несданный академический рисунок. Срыв промежуточной аттестации.
Чимин вспыхнул. Стыд мгновенно смешался с привычной детской защитой — агрессией и слезами.
– И что?! – вскрикнул он, вздергивая подбородок. – Подумаешь! Наябедничал старый хрыч! Я просто плохо себя чувствовал! У меня голова болела!
– Ты лжешь, – отрезал Чонгук, бросая лист бумаги на журнальный столик. Бумага глухо зашуршала. – Ты не болел. Вчера в два часа дня тебя видели в кофейне возле моего университета. Ты сидел там три часа, Чимин. Ты не пошел на просмотр работ, к которому готовился месяц.
– Потому что ты был там с ним! – сорвался Чимин, и из его глаз брызнули первые горячие слезы. Он сжал кулаки, тяжело дыша, его карамельно-персиковый запах стал резким, кислым от истерики. – Ты сидел в библиотеке с этим... с этим долговязым омегой из твоего клуба! Ты улыбался ему! Ты смотришь на него так, будто он умнее меня, лучше меня! Тебе противно приходить домой ко мне, да?! Я для тебя обуза! Ты бросишь меня ради столичных выскочек!
Чонгук замер. На секунду на его лице промелькнула тень абсолютного изумления, которая тут же сменилась ледяным, справедливым разочарованием.
– Ким Тэхен — староста группы, – медленно, чеканя каждое слово, заговорил Чонгук. – Мы готовили аналитический отчет для гранта министерства финансов. Гранта, Чимин, победа в котором гарантирует мне повышенную стипендию и стажировку, которая позволит оплачивать эту квартиру, твои чертовы краски за сотни тысяч вон и твое будущее.
Чимин опешил, его губы дрогнули, но остановиться он уже не мог:
– Мне плевать на краски! Мне нужен ты! Ты обещал, что мы будем вместе! А ты постоянно учишься! Ты забыл обо мне!
– Я забыл о тебе? – Чонгук сделал еще один шаг, сокращая расстояние между ними до минимума. Он навис над Чимином, источая такую подавляющую мощь, что у омеги подкосились колени. – Я встаю в пять утра, чтобы приготовить тебе еду. Я после пар бегу на подработку куратором, чтобы ты ни в чем не нуждался. Я ночами пишу эссе, пока ты сладко спишь, обняв мою подушку. И всё это — ради того, чтобы ты плевал на мои старания? Ради того, чтобы ты превращал свою жизнь в помойку из-за пустых, нелепых фантазий?!
– Чонгук-и... – всхлипнул Чимин, испугавшись темноты в его взгляде. Он потянулся маленькими дрожащими ладонями к груди альфы, пытаясь привычно прижаться, растопить чужой гнев лаской. – Прости... я просто... я так боюсь тебя потерять...
Но Чонгук не позволил.
Впервые в жизни Чонгук перехватил руки Чимина в воздухе и жестко отвел их от себя.
Сердце омеги оборвалось и рухнуло в ледяную бездну. Чонгук отверг его прикосновение.
– Хватит, – голос альфы звучал убийственно спокойно, и эта спокойная твердость ранила больнее любого крика. – Слезы больше не работают, Чимин. Твои капризы перешли черту. Я терпел твои истерики. Я терпел твои необоснованные допросы. Но я не потерплю, чтобы ты уничтожал свой талант и свою жизнь из-за лени и глупости.
– Я не хочу там учиться! – в отчаянии выкрикнул Чимин, размазывая слезы по щекам. – Мне там плохо! Они все чужие! Я хочу быть только с тобой!
– Нет, – Чонгук покачал головой. – Ты пойдешь в Академию. Завтра утром ты лично зайдешь к декану, извинишься и возьмешь темы для отработки. Ты сдашь долги. И ты будешь учиться так, как должен учиться взрослый, уважающий себя человек.
– А если я не пойду?! – взбунтовался Чимин, топнув ногой. Детская вредность взяла верх над разумом. – Если я просто останусь дома?! Ты свяжешь меня?! Что ты сделаешь?!
Чонгук посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде больше не было снисхождения. Была лишь непреклонная, пугающая взрослость.
– Если ты завтра не будешь на парах, Чимин, – ровно произнес альфа, – я куплю билет на поезд.
Чимин застыл. Воздух застрял у него в горле.
– Ч-что?..
– Ты вернешься в Пусан. К родителям.
В комнате воцарилась звенящая, мертвая тишина. Слышно было только, как за панорамным окном крупные капли дождя с глухим стуком разбиваются о стекло.
Чимин побелел. Кровь отлила от его лица, сделав его фарфоровую кожу пугающе бледной. Нижняя губа затряслась в мелкой дрожи.
– Ты... ты врешь, – одними губами прошептал он, глядя на Чонгука широко распахнутыми глазами, полными чистого ужаса. – Ты не посмеешь. Ты не можешь меня выгнать... Чонгук-а...
– Я не выгоняю тебя, – жестко ответил Чонгук, но в глубине его глаз на миг мелькнула острая боль, которую он тут же подавил. – Я спасаю тебя от самого себя. Я привез тебя в Сеул не для того, чтобы запереть в четырех стенах и сделать из тебя комнатную собачку, которая чахнет от скуки и ревности. Если ты не готов расти вместе со мной, если ты выбираешь деградацию и капризы — ты будешь сидеть дома под присмотром отца. Без меня.
– Нет... нет, нет, пожалуйста! – плотина прорвалась.
Чимин с рыданием рухнул на колени прямо перед Чонгуком, вцепившись пальцами в полы его мокрого пальто. Его била крупная дрожь. Мысль о возвращении в Пусан — без Чонгука, в пустую комнату, где не будет запаха кедра, где не будет этих сильных рук, где он снова станет одиноким и никому не нужным — обожгла его рассудок адским пламенем.
– Не отсылай меня! Чонгук-и, умоляю тебя! – омега захлебывался слезами, прижимаясь мокрым горячим лбом к бедрам альфы. – Я всё сделаю! Я пойду на пары, я сдам этот дурацкий рисунок, я извинюсь перед деканом! Только не отправляй меня обратно! Я умру там без тебя, Чонгук-а! Я клянусь, я умру!
Чонгук стоял неподвижно несколько бесконечно долгих секунд, слушая эти надрывные мольбы. Вся его сущность альфы кричала о том, чтобы немедленно поднять своего омегу, прижать к груди, зацеловать мокрое лицо и пообещать, что никто и никогда их не разлучит. Сердце Чонгука сжималось от невыносимой жалости. Но он знал: если он уступит сейчас, Чимин окончательно потеряет почву под ногами. Во взрослой жизни справедливость иногда должна быть безжалостной.
Наконец, Чонгук тяжело вздохнул. Напряжение в его широких плечах чуть спало.
Он медленно опустился на одно колено, оказываясь на одном уровне с дрожащим омегой. Сильные пальцы альфы мягко, но властно легли на мокрый подбородок Чимина, заставляя того поднять заплаканное, несчастное лицо.
– Посмотри на меня, – тихо приказал Чонгук.
Чимин всхлипнул, моргая сквозь пелену слез, послушно заглядывая в темные омуты напротив.
– Ты правда думаешь, что мне нужен кто-то другой? – спросил Чонгук, и в его голосе впервые за вечер прозвучала та глубокая, безграничная нежность, которая принадлежала только Паку. – Скажи мне, Чимин. Ты правда веришь, что после всего, через что мы прошли, я променяю тебя на чужого омегу с красивыми оценками?
Чимин судорожно шмыгнул носом, его плечи мелко подрагивали.
– Н-нет... – едва слышно выдохнул он.
– Тогда почему ты ведешь себя так, будто я предатель? – Чонгук большим пальцем осторожно стер соленую дорожку с пухлой щеки. – Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что готов горы свернуть, лишь бы ты стоял на вершине рядом со мной. Но я не смогу тащить тебя туда волоком, если ты будешь упираться руками и ногами. Ты должен идти сам. Понимаешь меня?
Чимин судорожно закивал, не смея разорвать зрительный контакт.
– Я... я пойду. Я буду стараться, Чонгук-и. Честно. Я завтра же всё пересдам.
– Никаких прогулов, – строго продолжил Чонгук, слегка сжав его подбородок. – Никаких истерик по поводу учебы. Если тебе тяжело — ты приходишь и говоришь мне, а не устраиваешь забастовки. И если у меня групповой проект — ты не караулишь меня под окнами, а занимаешься своими холстами. Я твой альфа, Чимин. Я принадлежу тебе от кончиков волос до костей. Запомни это раз и навсегда. И больше никогда не смей сомневаться в моей верности.
– Прости меня... – Чимин подался вперед, уткнувшись носом в шею Чонгука, жадно вдыхая родной запах кедра, который снова становился мягким, окутывающим, прощающим. – Пожалуйста, не покупай билет. Я не вынесу Пусан без тебя.
Чонгук наконец разомкнул железную броню. Его руки обвились вокруг хрупкого тела омеги, легко поднимая его с холодного пола и усаживая к себе на колени. Пальто альфы было сырым, но Чимину было плевать — он цеплялся за ткань с такой силой, будто от этого зависела его жизнь.
– Билет останется в кассе, персик, – прошептал Чонгук прямо в покрасневшее ухо, крепко прижимая вздрагивающего омегу к своему бьющемуся сердцу. – Но только если завтра ты будешь сидеть за мольбертом ровно в девять ноль-ноль. Я сам отведу тебя до дверей аудитории.
– Я буду, – горячо зашептал Чимин, покрывая быстрыми, солеными от слез поцелуями шею и челюсть Чонгука. – Я всё нарисую. Я нарисую лучше всех. Только люби меня. Не злись на меня больше... пожалуйста...
– Я не злюсь, глупый, – Чонгук запрокинул голову, позволяя Чимину целовать свою кожу, чувствуя, как внутри разливается пьянящее успокоение. – Я просто держу слово. Я обещал защищать тебя. Иногда для этого нужно защитить тебя от твоей собственной глупости.
Он повернул лицо и накрыл влажные, дрожащие губы Чимина глубоким, требовательным поцелуем, закрепляя их новый, взрослый договор. Чимин всхлипнул ему в губы, полностью отдаваясь этой властной нежности, понимая со всей ясностью восемнадцатилетнего сердца: детство закончилось.
Впереди была суровая, сложная жизнь в огромном городе. Но рядом был Чонгук — его справедливый, несгибаемый альфа, чье терпение имело границы, но чья любовь была бесконечной, как само небо над Сеулом.