← Назад к обзору

ты и я

Пустота в лебяжьем пуху

Тишина в доме Джейкобсов больше не была величественной. Она стала плотной, как вата, и вязкой, как деготь. Она пахла не жасмином и дорогим парфюмом, а антисептиками, железом и тем специфическим холодом, который исходит от человека, чья душа выгорела дотла.

Нэйт сидел в кресле в углу спальни, не двигаясь уже несколько часов. Его глаза, обычно острые и пронзительные, теперь казались стеклянными. Он смотрел на кровать, где под горой тяжелых одеял лежала Кэсси. Она не шевелилась, не плакала, не издавала ни звука. Если бы не мерное, едва заметное поднятие простыни, можно было бы подумать, что она умерла в ту самую секунду, когда врач в белом халате произнес эти слова в стерильной тишине операционной.

«Сердцебиение отсутствует».

Эти два слова разрушили их империю быстрее, чем любой шантаж или пуля. Они строили крепость, а оказались на пепелище.

Нэйт помнил всё в мельчайших, болезненных подробностях. Крики Кэсси в ванной, ярко-алые пятна на белом кафеле — такие неестественные, такие неправильные. Его собственные руки, испачканные в её крови, когда он нес её в машину, игнорируя правила дорожного движения, чувствуя, как внутри него что-то рвется с каждым её стоном. И потом — пустота. Оглушительная, вакуумная пустота, когда ему сказали, что спасать больше некого. Кроме неё.

– Кэсси, – его голос прозвучал как шелест сухой листвы. Он сам испугался этого звука.

Она не отреагировала. Её взгляд был прикован к окну, где серые сумерки медленно поглощали сад — тот самый сад, который Нэйт обещал превратить в рай для их ребенка. Теперь этот сад казался кладбищем нерожденных надежд.

Нэйт поднялся, чувствуя тяжесть в каждом суставе. Он подошел к кровати и опустился на край, осторожно, словно боялся, что от его прикосновения она рассыплется в пыль. Он протянул руку и коснулся её щеки. Она была ледяной.

– Кэсси, посмотри на меня. Пожалуйста.

Она медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой воды, повернула голову. В её глазах не было слез. Там была такая бездна отчаяния, что Нэйту на мгновение захотелось закричать. Он видел её разной: разбитой, влюбленной, безумной, торжествующей. Но такой — пустой — он не видел её никогда.

– Его больше нет, Нэйт, – прошептала она. Её голос был лишен эмоций, плоский и безжизненный. – Я чувствовала, как он уходил. Словно из меня выдернули свет. Осталась только темнота.

– Я знаю, – он сжал её руку, пытаясь передать ей хоть каплю своего тепла, хотя сам чувствовал себя промерзшим до костей. – Я знаю, любимая.

– Нет, ты не знаешь, – она резко выдернула руку, и в её голосе впервые прорезалась острая, как бритва, боль. – Ты не носил его внутри. Ты не чувствовал, как он растет. Ты строил планы, Нэйт. Ты строил стены и покупал мебель. А я... я была его миром. И я его не удержала. Мое тело предало его. Я предала его.

– Не смей так говорить, – он схватил её за плечи, заставляя смотреть на него. – Это несчастный случай. Генетика, случайность, что угодно, но не ты. Кэсси, посмотри на меня!

– Зачем? – она смотрела сквозь него. – Чтобы увидеть, как ты на меня смотришь? С жалостью? Или с разочарованием, потому что я не смогла дать тебе то единственное, что сделало бы нас настоящими?

Нэйт замер. Слова Кэсси били больнее, чем любой удар отца. Он понял, что она сейчас находится в том самом аду, где вина пожирает всё живое. И самое страшное было то, что он не мог её оттуда вытащить. Его власть, его деньги, его жестокость — всё это было бесполезно против горя матери, потерявшей дитя.

Но за этим горем скрывался его собственный, еще более первобытный страх. Он смотрел на Кэсси и понимал, что теряет её. Она уходила в себя, в эту серую зону депрессии, откуда многие не возвращаются. И если она уйдет — по-настоящему, душой, даже если тело останется здесь — он перестанет существовать. Его мир держался на ней. Она была его единственным якорем в океане безумия. Без Кэсси он был просто монстром в пустом доме.

– Мне плевать на ребенка, Кэсси, – сказал он вдруг, и его голос зазвучал жестко, почти грубо.

Она вздрогнула и наконец-то сфокусировала на нем взгляд. В нем вспыхнула искра гнева.

– Как ты можешь...

– Послушай меня! – он перебил её, не давая отвернуться. – Мне плевать на всех детей мира, если цена за них — твоя жизнь или твой рассудок. Да, я хотел его. Да, я строил планы. Но он был лишь продолжением тебя. Если бы мне пришлось выбирать между ним и тобой в той операционной, я бы не раздумывал ни секунды. Я бы сжег эту больницу до основания, лишь бы ты дышала.

Кэсси смотрела на него, и её губы начали дрожать.

– Ты лжешь. Ты всегда хотел наследника. Ты хотел династию.

– К черту династию! – выкрикнул он, и в его глазах блеснули слезы, которые он так долго сдерживал. – Мне нужна ты! Ты — мой дом. Ты — моя кровь. Я не смогу дышать в этом доме, если ты превратишься в тень. Я не смогу жить, если ты перестанешь меня видеть. Понимаешь ты это или нет? Ты для меня важнее всего. Важнее будущего, важнее прошлого, важнее жизни.

Кэсси всхлипнула — первый живой звук за последние двое суток. Она закрыла лицо руками, и из-под пальцев хлынули слезы. Это были не те тихие слезы, а рыдания — громкие, надрывные, полные агонии.

Нэйт тут же притянул её к себе, обхватывая руками, прижимая её голову к своей груди. Он качался вместе с ней, шепча бессвязные слова утешения, чувствуя, как его футболка намокает от её слез.

– Плачь, – шептал он, целуя её в макушку. – Выплачь всё это. Я здесь. Я никуда не уйду. Я буду держать тебя, пока ты снова не научишься стоять.

– Мне так больно, Нэйт, – захлебывалась она словами. – Внутри просто дыра. Огромная, черная дыра. Там должно было быть сердце, а там... ничего.

– Я заполню эту дыру, – он сжал её еще крепче, почти до боли. – Я отдам тебе свое сердце, свои мысли, всё, что у меня есть. Мы пройдем через это. Вместе. Как всегда.

Они сидели так долго, пока комната окончательно не погрузилась во тьму. Рыдания Кэсси постепенно сменялись тихими всхлипами, а потом и вовсе затихли. Она заснула от эмоционального истощения, всё еще вцепляясь пальцами в его рубашку, словно боялась, что он исчезнет, если она отпустит.

Нэйт осторожно уложил её на подушки, но не отошел ни на шаг. Он сел на пол рядом с кроватью, положив голову на матрас и держа её за руку. Он смотрел в темноту и чувствовал, как внутри него кристаллизуется новая, еще более темная и решительная сила.

Он знал, что впереди у них месяцы, а может, и годы боли. Он знал, что Кэсси будет просыпаться по ночам от крика, которого не было. Что она будет смотреть на пустые комнаты и видеть там призраков. Но он также знал, что он не позволит ей утонуть.

Если нужно будет стать для неё всем миром — он станет. Если нужно будет уничтожить любое напоминание о том, что могло бы быть, чтобы она не мучилась — он сделает это. Он будет её глазами, её волей, её силой, пока она не обретет свою собственную.

Через несколько дней в дом пришла Лекси. Она выглядела растерянной и напуганной. Нэйт встретил её внизу, в холле. Его вид был устрашающим: ввалившиеся глаза, щетина, холодный, пустой взгляд.

– Она не хочет никого видеть, Лекси, – сказал он, преграждая ей путь к лестнице.

– Нэйт, она моя сестра, – Лекси попыталась пройти мимо, но он даже не шелохнулся. – Ей нужна поддержка семьи. Мама места себе не находит.

– Ваша поддержка — это жалость, – отрезал он. – А жалость сейчас убьет её быстрее, чем само горе. Ей не нужны ваши слезы и ваши «всё будет хорошо». Потому что хорошо не будет. Не сейчас.

– А что ей нужно? Ты? – Лекси с вызовом посмотрела на него. – Ты думаешь, ты один можешь ей помочь? Ты, который сам едва держится?

Нэйт подошел к ней вплотную. От него веяло такой угрозой, что Лекси невольно отступила к двери.

– Я — единственный, кто понимает её тьму, потому что я сам из неё состою. Я не буду говорить ей, что время лечит. Я буду сидеть с ней в этой тьме столько, сколько потребуется. Уходи, Лекси. И передай матери, чтобы не смела звонить. Кэсси сейчас принадлежит только мне. И я защищу её даже от вас.

Когда дверь за Лекси закрылась, Нэйт вернулся наверх. Кэсси сидела в кресле у окна. На ней был его старый свитер, который висел на ней мешком. Она выглядела такой маленькой и беззащитной, что у него снова перехватило дыхание.

– Кто это был? – спросила она, не оборачиваясь.

– Никто, – ответил он, подходя сзади и кладя руки ей на плечи. – Просто шум.

Кэсси откинула голову назад, прижимаясь затылком к его животу.

– Ты прогнал их, да?

– Тебе сейчас нужен покой, Кэсси.

– Спасибо, – она закрыла глаза. – Я не хочу их видеть. Они смотрят на меня как на сломанную куклу. А ты... ты смотришь на меня так, будто я всё еще твоя королева. Даже если моя корона разбита.

– Ты всегда будешь моей королевой, – он наклонился и поцеловал её в лоб. – Разбитая, целая — неважно. Ты — единственная власть, которую я признаю.

Прошли недели. Жизнь в доме Джейкобсов превратилась в странный, замедленный танец. Нэйт почти не уходил на работу, перепоручив дела помощникам. Он всё время был рядом. Он заставлял её есть, хотя бы по несколько ложек. Он выводил её в сад по ночам, когда не было лишних глаз, и они часами бродили под луной в полном молчании.

Кэсси начала падать в глубокую депрессию. Бывали дни, когда она вообще не вставала с постели, уставившись в одну точку. В такие дни Нэйт просто ложился рядом, обнимал её и читал вслух — не важно что, просто чтобы она слышала его голос, чтобы знала, что она не одна в этом вакууме.

Его страх потерять её рос с каждым днем. Он видел, как она худеет, как гаснет свет в её глазах. И это пугало его больше, чем любая угроза из его прошлого. Он начал понимать, что без Кэсси его существование не просто бессмысленно — оно невозможно. Он был как планета, чье солнце внезапно погасло. Он всё еще вращался по орбите, но жизнь на нем умирала.

Однажды ночью он проснулся от того, что кровать была пуста. Сердце мгновенно подскочило к горлу. Он бросился искать её по всему дому, выкрикивая её имя.

Он нашел её на кухне. Она стояла у открытого окна, и холодный ночной ветер развевал её ночную рубашку. В её руке был нож. Она просто смотрела на него, лезвие тускло поблескивало в свете луны.

– Кэсси! – он замер в дверях, боясь сделать лишний шаг. – Положи нож. Пожалуйста.

Она медленно повернулась к нему. Её лицо было бледным, как у призрака.

– Я просто хотела почувствовать что-то, Нэйт. Внутри так пусто, что мне кажется, если я сделаю надрез, оттуда пойдет не кровь, а просто холодный воздух.

– Кэсси, посмотри на меня, – он медленно начал приближаться, протягивая руку. Его голос дрожал от сдерживаемого ужаса. – Если ты это сделаешь, ты убьешь и меня. Ты понимаешь? Я не останусь здесь без тебя. Я не смогу.

– Ты сильный, Нэйт. Ты найдешь другую. Кого-то, кто не будет такой... дефектной.

– Замолчи! – он почти выкрикнул это, сокращая расстояние между ними. – Мне не нужна другая! Мне не нужна идеальная! Мне нужна ты! Со всеми твоими шрамами, с твоей болью, с твоей пустотой. Кэсси, я люблю тебя не за то, что ты можешь мне дать. Я люблю тебя за то, кто ты есть. Ты — моя душа. Если ты её уничтожишь, от меня останется только кусок мяса. Ты хочешь этого? Ты хочешь, чтобы я умер вслед за тобой?

Она смотрела на него, и в её взгляде наконец-то появилось осознание. Она увидела его страх — настоящий, неприкрытый, животный страх потери. Она увидела, что этот сильный, жестокий человек сейчас действительно стоит на краю бездны вместе с ней.

Нож со звоном упал на пол. Кэсси пошатнулась, и Нэйт в один прыжок оказался рядом, подхватывая её, прижимая к себе с такой силой, что у обоих перехватило дыхание.

– Никогда, – шептал он, зарываясь лицом в её волосы. – Никогда больше не смей об этом даже думать. Ты — это всё, что у меня есть. Ты слышишь? Всё.

– Прости меня, – она зарыдала, обхватывая его шею руками. – Прости, Нэйт. Я просто... я так устала.

– Я знаю. Я знаю, маленькая моя. Но мы выберемся. Я вытащу нас обоих. Обещаю.

В ту ночь что-то изменилось. Пик кризиса был пройден. Кэсси не выздоровела мгновенно, но она начала бороться. Не ради себя — ради него. Она видела, как он страдает, видела, как он разрушается вместе с ней, и её любовь к нему, её созависимость, ставшая их единственным спасением, заставила её сделать первый шаг назад к свету.

Прошел месяц. В доме Джейкобсов всё еще было тихо, но эта тишина больше не была мертвой.

Нэйт сидел на террасе, читая документы. Кэсси вышла к нему, накинув на плечи его пиджак. Она подошла и села на подлокотник его кресла, положив руку ему на плечо.

– Нэйт? – позвала она тихо.

Он тут же отложил бумаги и посмотрел на неё. В её глазах всё еще была грусть, но там снова появилось то самое тепло, которое он так любил.

– Да, Кэсс?

– Я подумала... может быть, нам стоит уехать? Не навсегда. Просто сменить обстановку. Подальше от этого города, от этой школы, от всего.

Нэйт улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему.

– Куда захочешь. Хоть на край света. Только скажи.

– Просто туда, где нас никто не знает. Где мы можем быть просто... нами.

– Мы уедем завтра же, – он притянул её к себе, усаживая на колени. – Я всё устрою.

Они сидели, глядя на закат. Горе не исчезло, оно просто стало частью их истории, еще одним шрамом на их и без того израненных душах. Но они были вместе. Разбитые, искалеченные, неправильные, но неразделимые.

Нэйт смотрел на Кэсси и понимал, что этот кризис сделал их связь еще более пугающей и абсолютной. Теперь он знал наверняка: его жизнь принадлежит ей. А её жизнь — ему. Они были как два дерева, чьи корни так переплелись под землей, что смерть одного неизбежно означала гибель другого.

– Я люблю тебя, Нэйт, – прошептала она, прижимаясь к его груди.

– А я люблю тебя больше, чем саму жизнь, – ответил он, крепко сжимая её руку.

Они потеряли ребенка, но они сохранили друг друга. И в их темном, порочном мире это было единственным триумфом, который имел значение. Они были Кэсси и Нэйтом. Изгоями, монстрами, любовниками. И пока они были вместе, никакое горе не могло окончательно сломить их. Потому что их любовь была сильнее смерти. Она была их персональным безумием, их единственной истиной в мире, полном лжи.

Ист-Хайленд оставался позади, со всеми его сплетнями и тенями. Впереди была дорога в неизвестность, но им было всё равно. Пока они могли чувствовать тепло друг друга, пока их руки были сплетены, они были непобедимы. Даже в своей скорби. Даже в своей пустоте.

Они ехали навстречу рассвету, два сломленных бога своей собственной, выжженной вселенной, готовые строить свой рай заново. Снова и снова. Столько раз, сколько потребуется. Потому что друг без друга они были ничем. А вместе — они были всем.