← Назад к обзору

Ты мой свет

Шепот замерзшего озера

Холод Сириуса был горячим — это была ярость, обжигающая и требующая подчинения. Холод Эвана Розье был иным. Он походил на глубокий омут под коркой льда: неподвижный, безмолвный и странным образом успокаивающий. Лиззи Гретхем сидела на холодном полу коридора, чувствуя, как ее собственное тепло медленно перетекает в его ладонь, и впервые за долгое время ей не хотелось убежать.

– Ты дрожишь, – констатировал Эван. Его голос в тишине пустого коридора звучал как шорох сухого пергамента. – Гриффиндорская храбрость оказалась всего лишь тонкой оберткой?

– Мне не страшно, – соврала Лиззи, хотя тени в углах все еще казались ей живыми. – Просто... я никогда не думала, что могу так с ними разговаривать. Они ведь любят меня.

Эван медленно убрал руку от ее щеки, и Лиззи почувствовала мгновенный укол потери. Без тактильного контакта пространство вокруг нее снова начало сужаться.

– Любовь – это удобное слово для оправдания собственности, – Эван поднялся на ноги, возвышаясь над ней. – Посмотри на себя. Ты — чистокровная ведьма, в чьих жилах течет магия поколений, а ведешь себя как комнатная собачка, которая ждет, когда Блэк или Поттер почешут ей за ухом. Они не дают тебе выбирать даже цвет ленты на платье. И ты называешь это заботой?

Лиззи молчала. Слова Розье падали в ее душу, как тяжелые камни в колодец. Она вспомнила, как Джеймс просто поставил ее перед фактом, что она идет на бал с Питером. Вспомнила, как Сириус пресекал любые ее попытки заговорить с кем-то вне их круга.

– Они защищают меня от таких, как ты, – тихо произнесла она, глядя на свои переплетенные пальцы.

– От таких, как я? – Эван сделал шаг назад, в самую гущу тени, так что видны остались только его светящиеся в полумраке глаза. – Я не причиню тебе вреда, Гретхем. По крайней мере, не того вреда, которого ты боишься. Я не собираюсь запирать тебя в золотую клетку. Мне плевать, с кем ты танцуешь. Но мне не плевать, когда я вижу, как потенциально сильная ведьма добровольно превращает себя в пустое место ради чужого комфорта.

Где-то внизу, в Большом зале, музыка смолкла, и до коридора донеслись отголоски голосов. Мародеры были близко. Лиззи слышала топот шагов Сириуса — он всегда ходил тяжело и уверенно, словно весь Хогвартс принадлежал ему одному.

– Лиззи! – крик Джеймса эхом отразился от сводов. – Лиз, выходи, это не смешно!

Она вздрогнула и инстинктивно вжалась в стену. Если они найдут ее здесь, с Розье, случится катастрофа. Сириус не станет спрашивать — он просто проклянет Эвана, а ее утащит в гостиную под замок «для ее же безопасности».

– Ты хочешь, чтобы они тебя нашли? – спросил Эван. В его тоне не было насмешки, только холодное любопытство.

– Нет, – выдохнула она. – Пожалуйста, не сейчас. Я не готова их видеть.

Эван протянул ей руку. Его длинные, бледные пальцы замерли в воздухе.

– Тогда идем. Я знаю места в этом замке, где свет свечей никогда не горел. И где твои «пастухи» никогда не догадаются тебя искать.

Лиззи колебалась лишь секунду. Страх перед темнотой все еще пульсировал в ее висках, но страх снова оказаться под удушающей опекой друзей оказался сильнее. Она вложила свою ладонь в его руку. Холод его кожи больше не пугал — он стал ориентиром.

Они двигались по замку бесшумно. Эван вел ее через потайные ходы, о существовании которых Лиззи даже не подозревала, хотя Мародеры хвастались, что знают каждый дюйм Хогвартса. Несколько раз они проходили совсем рядом с патрулирующими префектами, и Лиззи замирала, прижимаясь к плечу Эвана. В эти моменты она чувствовала, как его сердце бьется ровно и размеренно — ни тени страха, ни тени волнения.

Наконец, они вышли к небольшому балкону на северной башне, который выходил на Запретный лес. Здесь было абсолютно темно, если не считать бледного сияния луны, скрытой за облаками.

– Здесь нас не найдут, – Эван отпустил ее руку и оперся на каменные перила. – Это старая астрономическая площадка. О ней забыли лет пятьдесят назад.

Лиззи подошла к краю. Ветер растрепал ее прическу, выбивая золотистые пряди из-под шпилек. Она чувствовала себя странно — опустошенной и одновременно пугающе свободной.

– Почему ты помогаешь мне? – спросила она, не глядя на него. – Ты ведь ненавидишь гриффиндорцев. Ты называл меня щенком.

– Я и сейчас так считаю, – Розье повернул голову, и лунный свет подчеркнул острые скулы и холодный блеск его глаз. – Ты — щенок, который привык к поводку. Но мне стало интересно: что будет, если этот поводок перерезать? Станешь ли ты волком или просто умрешь от страха в первой же подворотне?

– Я не умру, – Лиззи обернулась к нему, и в ее глазах, обычно мягких и теплых, промелькнула сталь. – Я просто... я просто хочу, чтобы меня слышали.

– Чтобы тебя слышали, ты должна говорить на языке, который понимают в этом мире, – Эван подошел ближе, вторгаясь в ее личное пространство. – Не на языке объятий и тактильного тепла, Гретхем. А на языке силы. Твои друзья подавляют тебя, потому что ты позволяешь им это делать. Ты — их талисман. Их «милая Лиззи». Но ты никогда не была для них равной.

– Это не так! Римус всегда слушает меня...

– Слушает? – Эван перебил ее тихим смехом. – О да, Люпин слишком мягкотел, чтобы спорить. Но разве он защитил тебя сегодня, когда Поттер решал за тебя? Разве он сказал: «Оставьте ее в покое, она сама знает, что ей делать»? Нет. Он стоял и смотрел. Это не дружба, Лиззи. Это соучастие в твоем медленном удушении.

Лиззи почувствовала, как к глазам подступают слезы. Это было больно, потому что это было правдой. Римус всегда был на ее стороне в разговорах тет-а-тет, но перед лицом Джеймса и Сириуса он всегда отступал.

– Ты жестокий, Эван, – прошептала она.

– Я честный. В моем мире честность всегда путают с жестокостью.

Он замолчал, глядя на темные верхушки деревьев. Лиззи стояла рядом, чувствуя, как холод ночи пробирается под тонкую ткань платья. Она непроизвольно потянулась к нему, ее пальцы коснулись его рукава.

– Мне холодно, – призналась она.

Эван не обнял ее. Он не притянул ее к себе, как сделал бы Сириус, чтобы продемонстрировать свою власть. Вместо этого он просто набросил свою тяжелую парадную мантию ей на плечи. Мантия пахла морозом и чем-то терпким, чужим.

– Привыкай, – сказал он. – Свобода всегда пахнет холодом.

Они стояли в тишине долгое время. Лиззи казалось, что бал внизу — это какая-то другая жизнь, декорация к спектаклю, в котором она больше не хочет играть роль.

– Завтра они будут требовать объяснений, – произнес Эван, когда луна окончательно скрылась за тучами. – Они устроят тебе допрос. Будут давить на жалость, на «общие идеалы». Они заставят тебя чувствовать себя виноватой за то, что ты просто ушла.

– Я знаю, – Лиззи крепче закуталась в его мантию. – Они всегда так делают.

– Если ты вернешься к ним и извинишься — ты проиграла. Навсегда. Ты останешься их комнатной собачкой до самого выпуска. А может, и после.

– А если не извинюсь?

Эван посмотрел на нее сверху вниз. В его взгляде на мгновение промелькнуло нечто, похожее на одобрение — мимолетное и острое, как лезвие ножа.

– Тогда тебе придется искать новое место. Место, где тебя не будут гладить по голове, но где тебе позволят стоять на своих ногах.

– На Слизерине? – Лиззи горько усмехнулась. – Меня там ненавидят. Твой друг Барти при каждой встрече называет меня «гриффиндорской подстилкой».

– Барти делает то, что я ему позволяю, – холодно отрезал Розье. – Если ты будешь под моей защитой, никто не посмеет даже дышать в твою сторону без моего разрешения. Но за это придется платить.

– Чем?

Эван сократил расстояние между ними до минимума. Он взял ее за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его пальцы были ледяными, но Лиззи не отстранилась.

– Твоим теплом, Гретхем. Ты так боишься темноты, потому что в ней ты одна. Но если ты примешь эту темноту, она станет твоим оружием. Ты перестанешь быть тактильным наркоманом, который ищет чужой кожи, чтобы почувствовать себя живым. Ты станешь самодостаточной.

– Я не хочу становиться такой, как ты, – прошептала она, хотя ее сердце предательски забилось быстрее.

– Ты никогда не станешь такой, как я. В тебе слишком много света. Но этот свет нужно направить в правильное русло, а не раздавать по кусочкам тем, кто этого не ценит.

Он отпустил ее и отошел к выходу с балкона.

– Иди в свою башню, Лиззи. Они, скорее всего, уже подняли на ноги половину учителей. Завтра утром у нас совместная Трансфигурация. Это будет твой первый тест. Либо ты снова станешь «их Лиззи», либо ты покажешь им, что у тебя есть зубы.

– А ты? – она сделала шаг вслед за ним.

– А я буду наблюдать, – Эван обернулся в дверях. – Не разочаруй меня. Мне редко бывает интересно, а ты... ты начинаешь меня интриговать.

Он исчез в тени коридора так же бесшумно, как и появился. Лиззи осталась на балконе одна. На ее плечах все еще лежала его мантия — тяжелая, пропитанная холодом и чужой силой. Она знала, что должна оставить ее здесь или выбросить, но вместо этого она плотнее запахнула ее, впитывая остатки его присутствия.

Путь назад в гостиную Гриффиндора казался ей дорогой на эшафот. Когда она подошла к портрету Полной Дамы, та посмотрела на нее с нескрываемым осуждением.

– Где ты была, девочка? Твои друзья чуть не разнесли гостиную!

– Пароль, – сухо ответила Лиззи.

– «Золотой снитч», но я бы на твоем месте...

Лиззи не дослушала. Она шагнула в проем.

В гостиной было светло, как днем. Огонь в камине полыхал с неистовой силой. Все четверо Мародеров были там. Джеймс мерил комнату шагами, Сириус сидел на столе, нервно постукивая палочкой по колену, Римус листал книгу, но его глаза были пустыми, а Питер просто жался в углу.

Когда портрет закрылся, все четверо мгновенно обернулись.

– Лиззи! – Сириус соскочил со стола и в два шага оказался рядом с ней. Он попытался схватить ее за плечи, но она сделала резкий шаг назад.

– Где ты была? – голос Джеймса дрожал от смеси ярости и облегчения. – Мы обыскали весь замок! Мы думали, Розье что-то сделал с тобой! Мы...

Он осекся, заметив на ее плечах черную мантию с серебряным шитьем.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была физически ощутимой. Сириус медленно перевел взгляд с мантии на лицо Лиззи. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели.

– Это его мантия? – тихо, почти шепотом спросил он.

– Да, – Лиззи выпрямила спину. Она чувствовала, как внутри нее что-то ломается, но на месте старых связей вырастает нечто новое — твердое и холодное.

– Ты была с ним все это время? – Римус поднялся с кресла, его голос был полон боли. – Лиззи, как ты могла? Мы же беспокоились. Мы места себе не находили.

– Вы беспокоились о своей собственности, Римус, – Лиззи посмотрела ему прямо в глаза, и Люпин вздрогнул от того, насколько чужим был ее взгляд. – Вы не искали меня. Вы искали повод сорваться на Слизерин. Вы даже не спросили, почему я ушла.

– Мы знаем, почему ты ушла! – взорвался Сириус. – Ты закатила истерику на ровном месте! Мы пытались тебя защитить, а ты... ты пошла к этому ублюдку! Сними это немедленно!

Он протянул руку, чтобы сорвать мантию Эвана с ее плеч, но Лиззи перехватила его запястье. Ее хватка была неожиданно крепкой.

– Не трогай меня, Сириус.

Блэк замер, пораженный. Его собственная подруга, его «маленькая Лиззи», которая всегда искала его защиты, сейчас смотрела на него с холодным отвращением.

– Ты... ты защищаешь его? – Джеймс подошел ближе, его лицо покраснело от гнева. – После всего, что мы для тебя сделали? После того, как мы заботились о тебе годами? Ты предаешь нас ради Розье?

– Я не предаю вас, – Лиззи медленно сняла мантию и перекинула ее через руку. – Я просто забираю себя обратно. Вы решили, что имеете право распоряжаться моей жизнью. Вы решили, что моя доброта — это слабость, которая дает вам право на поводок. Но это не так.

– Лиз, ты не в себе, – Питер подал голос из угла. – Тебе нужно поспать. Завтра ты поймешь...

– Завтра я пойму еще больше, Питер, – Лиззи повернулась к лестнице в спальни девочек. – И не смейте заходить за мной. Я хочу тишины. Настоящей тишины, а не той, которую вы создаете своими криками.

Она начала подниматься по лестнице, чувствуя на своей спине четыре пары обжигающих взглядов.

– Если ты уйдешь сейчас, Лиззи, – крикнул ей вслед Сириус, и в его голосе прорезались нотки отчаяния, – не жди, что мы будем бегать за тобой завтра! Ты сама выбрала сторону!

Лиззи остановилась на мгновение, не оборачиваясь.

– Я выбрала себя, Сириус. Жаль, что для вас это означает «другую сторону».

Она вошла в свою спальню и плотно закрыла дверь. В комнате было темно — ее соседки уже спали. Раньше Лиззи бы мгновенно зажгла все свечи, бросилась бы к чьей-нибудь кровати, лишь бы не оставаться одной в этой пустоте.

Но сейчас она просто подошла к окну. Она расстелила мантию Эвана на своей кровати и села сверху, чувствуя, как холодная ткань холодит кожу ног. Темнота вокруг больше не казалась ей врагом. Она была как плащ — скрывающая, защищающая, дающая право быть невидимой.

Лиззи закрыла глаза. Она знала, что завтра в классе Трансфигурации все изменится. Она знала, что Мародеры объявят ей негласную войну. Но она также знала, что в другом конце класса, за слизеринскими партами, будет сидеть человек с ледяными глазами, который единственный во всем замке увидел в ней не грелку, а личность.

И это знание согревало ее лучше любого камина в гриффиндорской гостиной.