← Назад к обзору

Ты мой свет

Лед в трещинах золотого кубка

– Ты когда-нибудь задумывалась, Гретхем, почему в этом замке так много бесполезного света? – Эван Розье не оборачивался, но Лиззи знала, что он чувствует каждый её вдох.

Они сидели в самом дальнем углу библиотеки, за стеллажами с фолиантами по древней нумерологии, куда не заглядывал даже Римус Люпин. Здесь пахло пылью, старой кожей и тем специфическим холодом, который всегда следовал за Эваном.

– Свет дает иллюзию безопасности, – тихо ответила Лиззи, машинально потянувшись к его руке, лежащей на столе. Она замерла в паре сантиметров от его бледных пальцев, вспомнив его вчерашние слова о самодостаточности, но Эван сам сократил расстояние.

Он накрыл её ладонь своей. Его кожа была привычно ледяной, но на этот раз Лиззи не почувствовала желания отстраниться. Напротив, этот холод казался ей сейчас более честным, чем жар камина в гостиной Гриффиндора, где её ждали лишь допросы и разочарованные взгляды.

– Ты быстро учишься, – произнес Розье, наконец повернув к ней голову. – Но в тебе все еще слишком много... этого.

– Чего? – Лиззи подняла на него глаза.

– Этого невыносимого сияния. Даже когда ты сидишь здесь, в тени, ты словно поглощаешь тьму и перерабатываешь её во что-то мягкое. Это раздражает.

– Тебя раздражает доброта, Эван? – она едва заметно улыбнулась. – Или тебя раздражает то, что ты не можешь её контролировать?

Розье резко убрал руку. Его взгляд стал колючим, как иней на окнах астрономической башни.

– Контроль — это единственное, что имеет значение. Твои друзья-собачники думали, что контролируют тебя своим теплом. Я же просто показываю тебе изнанку.

– Ты показываешь мне одиночество, – Лиззи встала, запахнув на плечах его мантию, которую так и не вернула. – И знаешь что? Оно не такое уж страшное. Но оно очень пустое, Эван.

Она ушла, не дожидаясь ответа, оставив его в окружении пыльных книг. Эван смотрел ей вслед, и впервые в жизни его ледяное спокойствие дало трещину. Он ожидал, что она сломается, что станет его тенью, отражением его собственной черствости. Но Лиззи Гретхем, лишенная поддержки Мародеров, не превратилась в ледяную статую. Она стала чем-то другим — тихим пламенем, которое грело само себя.

***

На следующее утро Хогвартс гудел. Гриффиндор и Слизерин готовились к совместному уроку по Защите от Темных Искусств, и атмосфера в коридорах была наэлектризована до предела. Профессор Каттлберн решил провести практическое занятие по защитным щитам, разделив класс на пары.

– Поттер и Блэк — первая пара, – объявил профессор, поправляя очки. – Розье и Крауч — вторая. Гретхем... вы встанете с мистером Люпином.

В классе воцарилась тишина. Римус, бледный и осунувшийся, медленно вышел на середину круга. Лиззи чувствовала, как на неё смотрят Джеймс и Сириус. В их взглядах была смесь надежды и вызова. Они ждали, что она вернется. Что один диалог с Римусом разрушит все то, что построил Розье.

Лиззи подошла к Римусу. Между ними было всего два шага, но казалось — целая пропасть.

– Лиз, – тихо позвал Люпин, не поднимая палочки. – Пожалуйста. Давай просто поговорим после урока. Сириус... он места себе не находит. Он не хотел говорить те слова.

– Он сказал их, Римус, – Лиззи подняла палочку. Её рука не дрожала. – И ты молчал, когда он их говорил.

– Мы боялись за тебя! – Римус сделал шаг вперед, пытаясь коснуться её плеча. – Ты связалась с человеком, который не знает, что такое сострадание. Он уничтожит в тебе всё светлое.

– А вы? Что сделали вы? – Лиззи почувствовала, как внутри закипает странная, холодная ярость. – Вы забрали у меня право выбора. Вы сделали меня своей собственностью. Эван хотя бы не врет, что заботится о моей душе.

– Профессор, мы можем начинать? – раздался ледяной голос Розье из угла класса. Он стоял, прислонившись к стене, и наблюдал за сценой с таким видом, будто смотрел скучную пьесу. Но его пальцы, сжимавшие палочку, побелели.

– Начинайте, – кивнул Каттлберн.

Римус не хотел нападать. Он выставил слабый «Протего», ожидая, что Лиззи просто откажется от дуэли. Но Лиззи, та самая Лиззи, которая боялась грубых слов, внезапно произнесла заклинание, которого никто от неё не ожидал.

– Редукто!

Заклятие было не мощным, но точным. Оно ударило в щит Римуса, заставив его пошатнуться.

– Ты... ты действительно тренировалась с ним? – выдохнул Сириус с места, его лицо исказилось от ярости. – Ты учишься у него боевой магии, Гретхем?

– Я учусь защищаться, Сириус, – Лиззи не оборачивалась. – В том числе и от вас.

Дуэль продолжалась недолго. Римус просто не мог заставить себя ударить в ответ, а Лиззи... Лиззи словно выплескивала всё то, что копилось в ней годами. С каждым движением палочки она чувствовала, как от неё отваливаются куски старой, липкой зависимости.

Когда профессор объявил конец занятия, Лиззи была измотана, но её глаза сияли так ярко, что слизеринцы невольно отводили взгляды.

Эван подошел к ней, когда класс начал расходиться. Он не похвалил её. Он просто встал рядом, закрывая её своей фигурой от приближающегося Сириуса.

– Ты была слишком эмоциональна, – негромко заметил он. – Гнев — плохой союзник для щитов.

– Зато он помогает не чувствовать боли, – ответила она, вытирая пот со лба.

– Гретхем! – Сириус перехватил их у самого выхода. – Ты думаешь, это круто? Думаешь, Розье сделает тебя сильной? Он просто использует тебя, чтобы позлить нас! Посмотри на него — в нем нет ничего, кроме льда и спеси!

Сириус замахнулся, явно намереваясь схватить Лиззи за мантию, но Эван среагировал мгновенно. Он перехватил руку Блэка в воздухе.

– Не смей её трогать, – произнес Розье. Его голос был тихим, но в нем слышался хруст ломающихся костей. – Она больше не принадлежит вашему зверинцу.

– Она чистокровная гриффиндорка, а не твоя шлюха, Розье! – выплюнул Сириус.

Лиззи увидела, как в глазах Эвана вспыхнуло что-то пугающее. Это не был холод. Это была раскаленная сталь. Он сделал шаг к Блэку, и на мгновение показалось, что сейчас в коридоре начнется настоящая бойня.

– Сириус, уходи, – Лиззи положила руку на плечо Эвана.

Это было простое движение. Но Розье замер. Он почувствовал тепло её ладони сквозь ткань мантии, и это тепло подействовало на него сильнее любого заклинания «Империо». Его ярость не исчезла, но она внезапно стала управляемой.

Сириус посмотрел на её руку на плече врага, и в его глазах что-то окончательно погасло.

– Ты сама сделала выбор, Лиззи. Не жалуйся потом.

Мародеры ушли, оставив их в пустом коридоре. Лиззи не убирала руку. Она чувствовала, как дрожит тело Эвана — не от страха, а от сдерживаемого напряжения.

– Зачем ты это сделала? – спросил он, не глядя на неё.

– Сделала что?

– Коснулась меня. Ты могла просто уйти. Ты могла позволить мне ударить его.

– Потому что я не хочу, чтобы ты становился чудовищем из-за меня, Эван. И потому что... – она замялась, – тебе это было нужно.

Розье резко обернулся к ней. Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от её лица.

– Мне ничего не нужно, Гретхем. Особенно твоя жалость.

– Это не жалость, – Лиззи смело встретила его взгляд. – Это то, чего ты боишься больше всего. Ты думал, что если заберешь меня у них, то получишь послушную куклу, которая будет ненавидеть мир так же, как ты. Но ты ошибся. Ты сам начал тянуться к моему теплу, Эван. И теперь ты не знаешь, что с этим делать.

Эван хотел возразить. Он хотел сказать ей что-то резкое, злое, что-то, что восстановило бы его ледяную броню. Но он смотрел в её глаза — ясные, понимающие и совершенно не напуганные — и слова застревали в горле.

Он понял, почему Мародеры так цеплялись за неё. Это не было просто «удобство». Лиззи Гретхем была единственным существом в этом замке, которое видело в людях не их маски, а их суть. И она принимала эту суть, какой бы темной она ни была.

– Ты невыносима, – прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на человеческую эмоцию.

***

Вечер перед Балом, который должен был состояться через два дня, выдался особенно мрачным. В гостиной Слизерина было шумно — Барти и его компания обсуждали, какие проклятия они используют, если гриффиндорцы посмеют подойти к их столам.

Эван сидел у камина, вертя в руках серебряный портсигар. Он чувствовал себя странно. Внутри него велась борьба, о существовании которой он раньше и не подозревал. Часть его требовала вернуть всё как было — стать холодным, безразличным, идеальным наследником рода Розье. Но другая часть... другая часть постоянно возвращалась к ощущению тепла маленькой ладони на его плече.

Лиззи вошла в подземелья поздно вечером. Она не должна была здесь находиться, но дежурные префекты Слизерина, знавшие о «покровительстве» Розье, просто пропустили её.

Она подошла к нему, не обращая внимания на свист и смешки Барти.

– Эван.

Он поднял голову.

– Тебе здесь не место, Гретхем. Блэк увидит — и у него случится апоплексический удар.

– Мне плевать на Сириуса, – она села на пол у его ног, прямо на холодный камень. – Я пришла сказать, что не пойду на Бал с Питером.

Эван замер.

– И с кем же ты пойдешь? С Люпином?

– Я пойду одна. Или... – она замолчала, глядя на огонь в камине. – Или я не пойду вовсе.

– Ты любишь танцевать, – заметил он.

– Я любила танцевать, когда думала, что меня окружают друзья. Теперь я просто хочу тишины.

Эван долго смотрел на неё. Он видел, как тени от камина пляшут на её лице. Она выглядела хрупкой, но в этой хрупкости была сила, которой он никогда не видел у своих чистокровных соратников.

– Я не танцую, Лиззи, – произнес он вдруг.

Она вскинула голову.

– Я знаю.

– Но я могу посидеть с тобой на той башне. В темноте.

Это было самым близким к признанию, на которое он был способен. Лиззи улыбнулась — так тепло и искренне, что Эвану на мгновение показалось, будто лед в его собственной душе начал таять, превращаясь в обжигающую воду.

– Ты меня приглашаешь? – тихо спросила она.

– Я предлагаю тебе альтернативу скучному вечеру, – он снова надел свою маску безразличия, но его пальцы на мгновение коснулись её волос. – Барти, закрой рот, – бросил он через плечо, не оборачиваясь на притихшего Крауча.

В ту ночь Эван Розье долго не мог заснуть. Он лежал в своей постели, слушая плеск воды в озере за окнами подземелий, и понимал, что проиграл. Он хотел сломать её, чтобы доказать свою теорию о жестокости мира. Но вместо этого она начала чинить его.

Он вспомнил, как она защищала его перед Мародерами. «Он просто очень одинокий». Тогда он смеялся над этими словами. Теперь же они казались ему самым точным диагнозом в его жизни.

***

День Бала наступил. Замок сиял, музыка гремела из Большого зала, а коридоры были наполнены смехом и шелестом платьев.

Лиззи Гретхем не надела голубое платье, которое выбрал для неё Джеймс. Она надела простое темно-серое платье, которое делало её почти невидимой в сумерках. Она не пошла в Большой зал. Она направилась прямо к Астрономической башне.

Там уже было темно. Эван стоял у перил, но на этот раз он не курил. На нем была парадная мантия, но он выглядел в ней так, будто собирался на дуэль, а не на праздник.

– Ты пришла, – сказал он, когда она подошла к нему.

– Я всегда прихожу, Эван.

Они стояли в тишине, слушая далекие звуки музыки. Внезапно Эван повернулся к ней и протянул руку.

– Ты сказала, что я боюсь твоего тепла.

– Боишься.

– Возможно. Но холод — это очень скучно, когда ты к нему привыкаешь.

Он притянул её к себе. Это не было тактильным контактом, к которому она привыкла с Мародерами — бездумным, хаотичным, навязчивым. Это было осознанное, почти торжественное движение. Он обнял её, и Лиззи почувствовала, как его сердце бьется — быстро, неровно, вопреки всему его ледяному самоконтролю.

– Ты теплее, чем камин в подземельях, – прошептал он ей в макушку. – И это чертовски пугает, Гретхем.

– Тебе не нужно бояться, – она прижалась к нему, закрывая глаза. – Я никуда не уйду. Даже если ты снова начнешь говорить гадости.

– Я буду их говорить, – пообещал он. – Это моя натура.

– А я буду их игнорировать. Это моя.

Внизу, в Большом зале, Сириус Блэк искал Лиззи в толпе, сжимая в руке бокал с пуншем. Он был зол, он был обижен, он был готов простить её, если она просто вернется. Но он не понимал одного — Лиззи больше не нуждалась в прощении. Она нашла нечто большее — человека, который не пытался её «исправить» или «защитить», а просто позволил ей быть светом в его собственной тьме.

Эван Розье, ледяной блондин со Слизерина, стоял на вершине башни, обнимая гриффиндорку, и впервые в жизни чувствовал, что он не один. Он не стал марионеткой её доброты, а она не стала его ледяной рабыней. Они просто нашли друг друга в мире, где все остальные были слишком заняты своими масками.

– Знаешь, – тихо произнес Эван, глядя на звезды. – Барти сказал, что я сошел с ума.

– И что ты ему ответил?

– Я сказал, что безумие — это пытаться согреться у костра, который тебя не греет. А ты... ты греешь, Лиззи. Даже когда я этого не заслуживаю.

Она ничего не ответила. Она просто крепче сжала его руку, и в этой тишине, в этой темноте, которую они теперь делили на двоих, больше не было места для страха. Только для терпкого дыма, ледяного ветра и тепла, которое оказалось сильнее любых проклятий.