Ты в моей власти
Непредвиденный сбой
***
Он смотрел в эти глаза, затопленные слезами и первобытным ужасом. Он видел, как дрожат бледные губы, силясь произнести слова, которые окончательно его уничтожат. Он видел, как трепещет и бьется на грязной кровати это холеное, изнеженное тело, которое еще вчера нежилось в шелковых простынях, а сегодня познало лишь боль, грязь и липкий стыд. И он смотрел на свой кулак, обильно смазанный гелем, готовый инструмент для последней, самой сокрушительной пытки. Инструмент для того, чтобы сломать не тело – душу.
Именно в этот момент, на пике своего холодного, расчетливого триумфа, Феликс почувствовал это. Глухой, тяжелый толчок где-то глубоко внутри, под броней из мести и льда. Что-то заворочалось. Что-то, что он считал давно мертвым и похороненным под обломками своей прошлой жизни. Совесть? Жалость? Нет, эти слова были слишком мелкими, слишком человеческими для того, что он сейчас делал. Это было скорее… отвращение.
Отвращение не к трясущемуся перед ним жалкому созданию. Отвращение к себе.
Перед его глазами стояло не лицо «золотого мальчика», не наглого мажора, прожигающего жизнь на деньги отчима-убийцы. Перед ним было просто лицо человека. Искаженное, мокрое от слез и соплей, с безумным страхом в глазах. Лицо человека, доведенного до последней черты, за которой только безумие или смерть. И довел его до этой черты он. Феликс. Феникс. Тот, кто клялся себе нести возмездие, а не бессмысленную жестокость.
Рука с телефоном дрогнула. Красный огонек записи вдруг показался ему оком дьявола, жадно впитывающим это уродливое зрелище. А он – главный режиссер этого отвратительного театра.
Он медленно опустил кулак. Разжал пальцы. Липкая смазка неприятно холодила кожу. Он выключил запись на телефоне и сунул его в карман.
Комолов, не понимая, что происходит, продолжал смотреть на него, затаив дыхание. Его тело все еще сотрясала мелкая дрожь, но крики и рыдания стихли, сменившись тихими, судорожными всхлипами. Он ждал. Ждал боли.
Но боли не последовало.
Феликс молча развернулся и вышел из комнаты, оставив пленника в недоумении и страхе. Он не стал запирать дверь. Просто прикрыл ее за собой, и тяжелый металл глухо стукнул о косяк.
Он прошел в соседнее помещение – такое же убогое, но чуть больше. Здесь стоял стол, пара стульев и старый, отключенный холодильник. Это была его временная оперативная база, его логово. Он без сил рухнул на стул и уронил голову на руки.
Вся маска несокрушимого, безэмоционального палача треснула и осыпалась в одно мгновение, обнажая то, что было под ней. Усталость. Пустота. И то самое, душащее отвращение к себе.
Куда же ты докатился, Феникс?
Мысль была острой, как осколок стекла. Он, переживший ад, потерявший все, восставший из пепла, чтобы покарать Акулу и ему подобных. Он, чья месть должна была быть чистой и справедливой, как удар молнии. Во что он превратил свой праведный гнев? В садистское истязание испуганного мальчишки.
Да, этот мальчишка – пасынок его врага. Да, он заносчив, избалован и, скорее всего, не стоит и мизинца тех людей, которых погубил его отчим. Но разве это дает ему, Феликсу, право так поступать? Разве это не делает его таким же, как они? Тем, кто находит удовольствие в чужих страданиях, кто ломает слабых ради демонстрации силы.
Он пытался найти контраргументы. Пытался убедить себя, что это необходимая мера. Что только такое видео, полное унижения и боли, заставит Акулу занервничать, заставит его совершить ошибку. Что это единственный способ ударить по самому больному – по его статусу, по его «семье». Но аргументы звучали фальшиво.
Он мог просто похитить парня и потребовать выкуп. Мог прислать Акуле его палец. Мог сделать сотню других вещей, жестоких, но функциональных. Но он выбрал именно это. Медленное, методичное уничтожение личности. И глядя сейчас на свои руки, измазанные гелем, он понимал, что в какой-то момент ему это начало нравиться. Власть. Полная, абсолютная власть над другим человеком. И это осознание было самым страшным. Он перешел черту. Он заглянул в бездну, и бездна улыбнулась ему его же собственной ухмылкой.
Перед глазами снова и снова вставало лицо Комолова. «Пожалуйста… не надо… я все скажу…» Этот жалкий шепот, полный отчаяния, теперь звучал в его голове как приговор. Ему.
Сколько он так просидел, погруженный в свои мрачные мысли, он не знал. Время в этом подземелье остановилось. За стеной стояла мертвая тишина. Наверное, парень потерял сознание. Или умер от страха. Мысль об этом полоснула холодом. Нет, это не входило в его планы. Мертвый Комолов был бесполезен. И это было бы уже не возмездием, а обычным убийством.
Когда он наконец поднялся, в его голове уже созрел новый план. Неожиданный. Рискованный. Но единственно верный в этой ситуации.
Сначала он подошел к столу, на котором стояла пятилитровая бутыль с водой. Налил полный граненый стакан. Руки слегка дрожали. Он сделал глубокий вдох, снова надевая маску безразличия, и направился обратно к пленнику.
Александр не спал. Он лежал, уставившись в потолок, и каждый нерв в его теле был натянут до предела. Когда он услышал шаги за дверью, он замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Он молился. Всем богам, в которых никогда не верил. Молился, чтобы дверь не открылась. Чтобы тот, кто был за ней, ушел, забыл о нем, сгинул.
Но боги, очевидно, давно отвернулись от него. Дверь со скрипом отворилась, и в проеме показалась высокая темная фигура.
Он.
При виде своего мучителя Комолов потерял последние остатки самоконтроля. Все его тело свело судорогой ужаса. Он забился на кровати, насколько позволяли наручники, и из его горла вырвался тонкий, прерывистый визг, больше похожий на скулеж затравленного зверя.
– Нет-нет-нет, не подходи! Умоляю, не надо! Я все сделаю! Я скажу! Я все скажу на камеру, только не трогай! Пожалуйста!
Он впал в полную истерику, захлебываясь слезами и словами, уже не соображая, что кричит.
Мужчина подошел к кровати. Его лицо было непроницаемо. Он не обращал внимания на мольбы. Одним резким, выверенным движением он замахнулся и наотмашь ударил Комолова по лицу.
Не сильно, но хлестко. Пощечина прозвучала в маленькой комнате как выстрел.
Истерика мгновенно прекратилась. В голове у Александра взорвалась вспышка боли, зазвенело в ушах. Он ошеломленно замолчал, глядя на своего похитителя широко раскрытыми, полными слез глазами.
– Пей, – грубо, без всяких эмоций сказал тот и поднес стакан к его губам.
Вода. Простая холодная вода. Комолов смотрел на стакан, как на какое-то чудо. Горло горело огнем, во рту стоял отвратительный вкус желчи. Но страх был сильнее жажды. Что это? Новая пытка? Может, в воде яд?
– Или я снова сделаю тебе больно, – монотонно добавил мужчина, и в его голосе прозвучала неприкрытая угроза. Он слегка качнул стаканом, и несколько капель упали Александру на грудь.
Выбор был очевиден. Комолов судорожно дернулся вперед, насколько позволяли скованные за головой руки, и припал к краю стакана. Он пил жадно, давясь, проливая воду на себя, на кровать. Никогда в жизни ему ничто не казалось таким вкусным. Он осушил стакан до дна и отстранился, тяжело дыша.
Мучитель молча поставил пустой стакан на пол.
Александр снова посмотрел на него. Краткая передышка закончилась. Что теперь? Он собрал все свои силы.
– Пожалуйста… отпустите меня, – прошептал он. Голос был хриплым и слабым. – Не трогайте больше… умоляю… Я никому ничего не скажу. Клянусь.
Он умолял, хотя прекрасно понимал, что этот человек глух к мольбам. Он видел это в его пустых глазах.
Но мужчина, казалось, задумался. Он смотрел на Комолова долгим, тяжелым взглядом, будто взвешивая что-то на невидимых весах.
– Давай коды, – наконец произнес он.
– Что? – не понял Комолов. Мозг, отравленный страхом, отказывался воспринимать простые слова.
– Коды от карт. Пин-коды. Или тебе здесь со мной понравилось? – в голосе не было иронии, только холодный металл.
До Комолова дошло. Деньги. Все-таки деньги. Волна облегчения была такой сильной, что у него закружилась голова. Если ему нужны деньги, значит, он не собирается его убивать. По крайней мере, не сейчас.
– Нет! Нет, не понравилось! – он судорожно, отрицательно замотал головой. – Я скажу! Все скажу!
Запинаясь, путая цифры от волнения и снова начиная сначала, он продиктовал пин-коды от двух платиновых карт, которые были в его бумажнике. Мужчина слушал молча, не записывая. Казалось, он запоминал все на лету.
Когда Александр закончил, снова наступила тишина. Феликс стоял неподвижно, глядя куда-то в стену над головой пленника. Он о чем-то думал. Эта минута показалась Комолову вечностью. Он боялся дышать, боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть это хрупкое, непонятное затишье.
Затем Феликс достал из кармана маленький ключ. Тот самый, от наручников.
Сердце Александра замерло.
Он наклонился. Комолов инстинктивно сжался, ожидая удара или новой боли. Но мужчина проигнорировал его тело. Он вставил ключ в замочную скважину наручника на правой лодыжке.
Щелк.
Холодные стальные объятия разжались.
Комолов не мог поверить. Он медленно, боязливо согнул освобожденную ногу. Мышцы свело судорогой от долгого неподвижного напряжения, но это была сладкая боль. Боль свободы.
Затем Феликс обошел кровать и подошел к изголовью. Он встал прямо над лицом Александра. Тот зажмурился.
Грубые пальцы схватили его за подбородок, не больно, но властно, и повернули его лицо к себе, заставляя открыть глаза. Он оказался лицом к лицу со своим мучителем. Так близко он его еще не видел. Темные, почти черные глаза смотрели прямо в душу. В них больше не было пустоты. Теперь там плескался холодный, смертельный расчет.
– Слушай меня внимательно, золотой мальчик, – голос был тихим, но от этого еще более угрожающим. – Ты сейчас выйдешь отсюда. Ты забудешь мое лицо. Ты забудешь это место. Если ты или твой отчим-падальщик начнете копать под меня, если хоть одна ищейка пойдет по моему следу, я узнаю. И тогда я найду тебя снова. И в следующий раз твои мольбы и слезы тебе не помогут. Никаких записей, никаких сообщений. Я просто выверну тебя наизнанку. Медленно. Ты меня понял?
Комолов не верил своим ушам. Отпустит? Он его действительно отпустит? Это не сон? Не очередная жестокая игра? Он смотрел в эти страшные глаза и видел в них абсолютную серьезность. Этот человек не шутил.
– Да, – прохрипел Александр, отчаянно кивая. – Да, я понял. Я ничего никому не скажу. Отпустите только, пожалуйста. Я буду сидеть тише воды, ниже травы. Клянусь вам чем угодно.
Мужчина еще несколько секунд буравил его взглядом, а затем отпустил подбородок. Он вставил ключ в наручники, сковывавшие запястья Александра над головой.
Щелк. Щелк.
Руки упали на кровать безвольными плетьми. Они ничего не чувствовали. Затекшие, покрытые ссадинами и кровоподтеками, они казались чужими. Комолов попытался пошевелить пальцами. Получилось.
Он свободен.
Он лежал на кровати, голый ниже пояса, грязный, униженный, но свободный. Оковы спали.
– Выйдешь отсюда через пять минут, не раньше, – бросил Феликс, направляясь к выходу. Он говорил, не оборачиваясь. – Иди прямо по коридору до конца, там лестница наверх. Дверь на улицу не заперта. В ста метрах от дома проходит трасса. Сейчас утро, дачники едут в город. Они добрые, подбросят. Прощай. Надеюсь, больше не свидимся.
И он ушел.
Дверь осталась открытой.
Комолов лежал, оглушенный. Тишина, нарушаемая лишь гулом крови в ушах, давила на него. Открытая дверь темнела впереди, как портал в другой мир. В мир, где есть небо, солнце и другие люди.
Свобода.
Но тело не слушалось. Оно было парализовано шоком. Он просто лежал и смотрел в дверной проем. Пять минут. Он должен ждать пять минут. Почему? Чтобы тот успел уехать? Чтобы не видеть его лица при свете дня? Какая разница. Пять минут. Он будет ждать хоть час.
Он попытался сесть. Тело пронзила целая гамма болевых ощущений. Ноющая боль в промежности, жжение на стертых запястьях и лодыжке, гудящая от пощечины щека, сведенные мышцы. Он застонал сквозь зубы, но продолжил движение. Опираясь на дрожащие руки, он сел на краю кровати. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Он опустил взгляд на себя.
Распахнутая рубашка, спущенные до колен джинсы. Липкие, противные следы насилия на бедрах. Он был омерзителен сам себе. Его била дрожь – то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.
Нужно встать. Нужно идти.
Он спустил ноги на холодный бетонный пол. Каждое движение отдавалось болью. Он с трудом натянул джинсы, чувствуя себя оскверненным собственной одеждой. Застегнул ремень. Рубашку застегивать не стал, просто запахнул. Найти бы ботинки… Он огляделся. Его дорогие кожаные туфли валялись в углу, рядом с опрокинутым стулом.
Он встал, держась за край кровати. Ноги подкашивались. Он сделал первый шаг. Потом второй. Как ребенок, который учится ходить. Медленно, неуверенно, он доковылял до своих ботинок и с трудом натянул их на ноги, не утруждаясь завязывать шнурки.
Пять минут, наверное, уже прошли.
Он посмотрел на кровать, на которой провел самые страшные часы в своей жизни. Грязная, со следами его рвоты, пота и слез. Место его распятия.
Волна ненависти и бессильной ярости захлестнула его. К этому месту. К тому человеку. К отчиму, из-за которого все это произошло. И к себе – за свою слабость, за свои слезы, за то, что позволил себя сломать.
Он отвернулся и, шатаясь, пошел к выходу. Коридор был узким и темным, пахло сыростью и плесенью. В конце виднелся слабый просвет – лестница наверх.
Он поднимался по бетонным ступеням, цепляясь за влажную стену. Ноги заплетались. Каждый шаг был пыткой и одновременно шагом к спасению.
Вот и последняя ступень. Тяжелая металлическая дверь, обитая рваным дерматином. Он толкнул ее.
И яркий утренний свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Свежий, прохладный воздух, пахнущий лесом и мокрой землей, наполнил легкие.
Он на свободе.
Он стоял на пороге какого-то заброшенного строения, похожего на старый гараж или сарай, посреди густого, заросшего леса. Вдалеке, сквозь деревья, слышался шум проезжающих машин. Трасса.
Александр Комолов сделал шаг из тьмы подвала навстречу утреннему солнцу. Он был жив. Он был свободен.
Но он больше никогда не будет прежним. Сбой в программе мести безымянного Феникса стал фатальным сбоем в программе жизни самого Александра. И он это чувствовал каждой сломанной клеткой своего существа.