Ты в моей власти
Осколки
***
Как и сказал тот человек, до трассы было рукой подать. Лес, сырой и угрюмый, расступился, и перед Комоловым открылась серая лента асфальта, мокрая от утренней измороси. Он стоял на обочине, как привидение, вынырнувшее из преисподней. Распахнутая дорогая рубашка, теперь помятая и грязная, болталась на нем, как на пугале. Джинсы, наспех натянутые на липкое, болящее тело. Незашнурованные ботинки. Лицо, которое он не видел, но чувствовал как застывшую маску из грязи, слез и запекшейся крови из разбитой губы.
Мимо проносились машины. Яркие пятна света, спешащие куда-то в свою нормальную, человеческую жизнь. Никто не останавливался. Да и кто остановится, завидев такое чучело на рассветной трассе? Скорее вызовут полицию. Мысль о полиции полоснула ледяным лезвием. Нет. Только не это. Никакой полиции. Никаких вопросов. Никаких протоколов. Он еще слышал тихий, лишенный эмоций голос своего мучителя: «…если хоть одна ищейка пойдет по моему следу… я найду тебя снова».
Его затрясло. Не от холода, а от воспоминания. Он снова почувствовал грубые пальцы на своей коже, рвущую боль, унизительную беспомощность. Он зажмурился, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Дыши. Просто дыши.
Он увидел ее издалека. Старенький, выцветший «Опель», который тащился в правом ряду со скоростью, едва превышающей скорость бегущего человека. Это был шанс. Возможно, единственный.
Собрав остатки воли, Александр шагнул на дорогу и поднял руку. Он не знал, как это делается. Он никогда в жизни не «голосовал» на дороге. Его всегда возили. Или он вел сам, проносясь мимо таких вот оборванцев с брезгливым равнодушием.
Машина, поравнявшись с ним, сбавила ход и, скрипнув тормозами, остановилась в паре десятков метров. Дверь со стороны пассажира открылась. За рулем сидел старик. Седые волосы, глубокие морщины, выцветшие, но очень внимательные глаза, смотревшие на него поверх очков. Он ничего не спрашивал, просто смотрел. И в этом взгляде не было ни страха, ни брезгливости. Только спокойное, усталое любопытство.
Комолов, шатаясь, подошел к машине и наклонился к окну. Он открыл рот, чтобы сказать что-то уверенное, потребовать, как он привык. Но из горла вырвался лишь жалкий, дребезжащий шепот.
– До города… пожалуйста…
Старик молча оглядел его с ног до головы. Его взгляд задержался на лице, на ссадинах на запястьях, выглядывавших из-под рукавов рубашки. Пауза затягивалась. Комолов почувствовал, как внутри него снова поднимается ледяная волна паники. Он не мог здесь оставаться. Не мог стоять на этой дороге, в паре сотен метров от места своего кошмара. Он чувствовал спиной дыхание того подвала.
– Пожалуйста, – снова прошептал он, и голос сорвался. В глазах снова защипало. – Увезите меня отсюда… у меня есть деньги, я вам заплачу. Хорошо заплачу, как только до дома доберусь. Пожалуйста.
Его плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Вся его напускная броня, все его «я» рассыпалось в прах перед этим незнакомым стариком. Он был готов ползти на коленях, лишь бы уехать.
– Садись, – наконец сказал водитель. Голос у него был хриплый, прокуренный.
Комолов не сразу понял. Он несколько секунд смотрел на старика, а потом до него дошло. Он почти рухнул на пассажирское сиденье, вжимаясь в старую, протертую обивку.
– Спасибо, – выдохнул он, закрывая за собой дверь.
Старик ничего не ответил. Он плавно тронулся с места, и старенький «Опель» покатил по трассе, увозя Александра прочь от леса, прочь от подвала, прочь от пережитого ужаса.
До города ехали молча. Комолов отвернулся к окну и смотрел на проносящийся мимо пейзаж, не видя его. Перед глазами стояли осколки. Рваные, острые, как битое стекло.
Вот он в баре, смеется, пьет виски. Кажется, это было в другой жизни, с другим человеком. Вот он выходит на улицу. Резкий удар по затылку. Темнота. Тусклая лампочка в проволочной сетке. Холод наручников. Пустые, безразличные глаза. Щелчок расстегиваемой пуговицы. Липкая, холодная смазка на коже. Рвущая, грязная боль…
Он резко дернулся и вцепился пальцами в сиденье. Старик мельком взглянул на него, но промолчал. Он просто включил радио. Тихая, ненавязчивая мелодия какой-то старой песни полилась из дребезжащих динамиков. Это было странно. Этот обыденный звук, эта простая музыка казались чем-то нереальным, инопланетным на фоне того ада, что бушевал у него в голове.
Он думал о своем мучителе. Почему он его отпустил? Он был в одном шаге от того, чтобы окончательно его уничтожить. Он уже видел это в его глазах, в его руке, сжатой в кулак. И вдруг… сбой. Что-то сломалось в этом бездушном механизме. Что? Жалость? Совесть? Или это была часть еще более изощренного плана? «Надеюсь, больше не свидимся». В этой фразе не было тепла. В ней была угроза. Констатация факта. Я мог бы сделать с тобой все, что угодно, но сегодня я решил иначе. Живи с этим. Живи, зная, что я могу вернуться в любой момент.
Это было хуже, чем смерть. Это была жизнь на поводке страха.
Он чувствовал себя невероятно грязным. Не только снаружи. Грязь, казалось, проникла внутрь, пропитала его кровь, его мысли, саму его душу. Он сидел в машине доброго человека и боялся испачкать сиденье своей нечистотой.
Когда на горизонте показались первые многоэтажки, Комолов почувствовал укол чего-то похожего на облегчение. Город. Цивилизация. Бетонные стены, которые, как ему казалось, смогут его защитить.
– Тебе куда, сынок? – спросил старик, нарушая долгое молчание.
Сынок. Это простое слово резануло по нервам. Он не был ничьим сыном. Он был аксессуаром, вещью, инструментом для передачи сообщений.
Александр назвал свой адрес – элитный жилой комплекс в центре города. Старик молча кивнул, не выказав ни удивления, ни зависти. Для него это был просто адрес.
Машина свернула с шумного проспекта в тихий, респектабельный переулок. Вот и его дом. Огромный, с зеркальными окнами, охраной у входа и подземным паркингом, где стоял его «Мазерати». Его крепость. Его золотая клетка.
«Опель» остановился у парадного входа. Охранник в форме удивленно посмотрел на них, но не подошел.
– Подождите, пожалуйста, я сейчас, – пробормотал Комолов, выбираясь из машины. Ноги все еще были ватными. – Я деньги вынесу.
– Не надо, – спокойно ответил старик, глядя прямо перед собой на дорогу. – Езжай. И… постарайся забыть, что бы там ни случилось.
Он не стал ждать ответа. Включил передачу, и старенькая машина, тихо фыркнув, покатила прочь, оставляя Комолова одного на тротуаре перед его роскошным домом.
Александр несколько секунд смотрел ей вслед. Не надо. Простое человеческое участие. Безвозмездное. В его мире так не бывало. В его мире у всего была цена. И этот бескорыстный поступок простого старика на фоне методичной, расчетливой жестокости, которую он только что пережил, окончательно выбил почву у него из-под ног.
Он медленно повернулся и пошел к двери. Охранник, наконец узнав его, бросился открывать.
– Александр Константинович! Что с вами случилось? На вас напали? Вызвать полицию? Скорую?
– Не надо, – глухо ответил Комолов, отстраняясь от него, как от прокаженного. Он не хотел, чтобы его трогали. Никто. Никогда. – Я в порядке. Просто… упал.
Он прошел мимо ошеломленного охранника, вошел в просторный, отделанный мрамором холл и вызвал лифт. В зеркальной стене кабины он впервые за много часов увидел свое отражение.
Из зеркала на него смотрел незнакомец. Бледное, осунувшееся лицо с огромными, запавшими глазами, в которых застыл животный ужас. Раздутая, посиневшая губа. Темные разводы грязи на щеках. Спутанные, слипшиеся волосы. Это был не он. Не Александр Комолов, блистательный прожигатель жизни. Это было забитое, напуганное существо, жертва.
Его затошнило. Он отвернулся, уставившись в пол.
Двери лифта открылись на его этаже. Он вышел в тихий коридор и дошел до своей квартиры. Руки дрожали так, что он не сразу смог попасть ключом в замок. Наконец, щелчок. Он вошел внутрь и тут же захлопнул за собой тяжелую дверь. Повернул один замок. Второй. Задвинул внутреннюю щеколду.
Все. Он дома. В безопасности.
Но чувства безопасности не было. Квартира, его огромное логово пентхаус с панорамными окнами на весь город, казалась враждебной и пустой. Тишина давила на уши. Каждый темный угол, казалось, скрывал в себе угрозу.
Он прошел в гостиную, и первое, что сделал – задернул плотные шторы, погружая комнату в полумрак. Свет был невыносим. Он напоминал о том утре, о выходе из подвала.
Не раздеваясь, он прошел в ванную. Огромная комната, отделанная черным камнем, с дизайнерской сантехникой и джакузи. Его гордость. Сейчас она казалась ему склепом.
Он подошел к зеркалу над раковиной. И снова увидел того незнакомца. Он медленно протянул руку и коснулся своего отражения. Холодное стекло. Он провел пальцами по щеке, чувствуя под ними засохшую грязь. Он был грязный. Весь.
Резким, яростным движением он сорвал с себя рубашку, отрывая пуговицы. Отшвырнул ее в угол. Расстегнул ремень, стащил с себя джинсы вместе с бельем. Одежда упала на дорогой коврик бесформенной кучей. Он пнул ее ногой, как дохлую змею.
Голый, он шагнул в душевую кабину размером с небольшую комнату. Повернул кран до упора, пуская самую горячую воду, какую только мог вытерпеть. Пар мгновенно заполнил кабину. Он встал под обжигающие струи, которые хлестали по коже, и замер, опустив голову.
Он стоял так несколько минут, позволяя воде смывать с него грязь, пот, засохшую кровь. Но он не чувствовал себя чище. Грязь была не на коже. Она была внутри.
Он схватил жесткую мочалку и выдавил на нее почти полфлакона геля для душа с резким, сандаловым запахом. И начал тереть. Не мыться, а именно тереть, скоблить, сдирать с себя кожу. Он тер грудь, живот, руки, ноги. С яростью, с отчаянием. Он тер запястья, где остались красные полосы от наручников. Тер лодыжку. С каждым движением он пытался стереть не грязь, а память. Стереть прикосновения чужих рук. Стереть унижение. Стереть боль.
Когда он дошел до бедер, до промежности, его руки замерли. Он не мог. Не мог прикоснуться туда. Туда, где его осквернили. Это было чужое, грязное, больное место.
Его самообладание, державшееся на последнем волоске, лопнуло.
Из груди вырвался сдавленный, звериный вой. Он сполз по скользкой стене на пол душевой кабины и сел, обхватив колени руками. Горячая вода продолжала хлестать по спине и голове, смешиваясь со слезами, которые хлынули из его глаз. Он рыдал. Беззвучно, судорожно, сотрясаясь всем телом, как в лихорадке. Весь ужас, вся боль, все унижение, которые он подавлял в себе с момента освобождения, прорвались наружу. Он плакал не как мужчина, а как потерянный, напуганный ребенок, которого избили и бросили в темноте.
Он не знал, сколько так просидел. Вечность. Вода постепенно остывала. Дрожь от рыданий сменилась дрожью от холода. Наконец, он нашел в себе силы подняться. Выключил воду.
Вышел из душа, оставляя мокрые следы на каменном полу. Взял самое большое, самое пушистое полотенце и завернулся в него, как в кокон. Но даже мягкая, чистая ткань не приносила утешения. Он все равно чувствовал себя голым, уязвимым и грязным.
Он прошел в спальню. Бросил взгляд на огромную кровать с шелковым бельем. Мысль о том, чтобы лечь в нее, была отвратительна. Он не мог лежать. Лежать – значит снова оказаться там, на той панцирной, скрипучей койке.
Он сел в кресло у окна. Тело ломило. Каждая мышца болела. Но самая сильная боль была не в мышцах. Она была там. Внутри. Тупая, ноющая, постоянная. Она была якорем, который не давал ему забыться, не давал убедить себя, что все это было дурным сном.
Прагматизм. Это слово всегда было одним из ключевых в лексиконе его отчима. «Будь прагматичен, Саня. Эмоции – для баб и актеров. Мы решаем проблемы».
И сейчас у него была проблема. Реальная, физическая. Он не был врачом, но понимал, что такое грубое вторжение не могло пройти бесследно. Ссадины, возможно, разрывы. Инфекция. От одной мысли о том, что грязные пальцы этого ублюдка были внутри него, к горлу снова подкатила тошнота.
Нужно к врачу.
Эта мысль была простой и логичной. И одновременно невыполнимой. Пойти к врачу – значит рассказать. Или, как минимум, показать. Позволить другому человеку осмотреть его. Осмотреть *там*. Снова пережить это ощущение чужого прикосновения, чужого взгляда. Снова почувствовать себя объектом. Беспомощным, униженным.
Нет. Он не сможет.
Он сидел, качаясь взад-вперед, и боролся сам с собой. С одной стороны весов был его стыд, его разбитая вдребезги гордость, его животный страх. С другой – холодный, трезвый прагматизм. А что, если там серьезное повреждение? Что, если начнется воспаление, заражение крови? Он умрет здесь, в своей роскошной квартире, от последствий унижения, так и не решившись попросить о помощи?
Он встал, подошел к бару. Руки дрожали. Налил себе полный стакан виски. Того самого, дорогого, который он пил вчера. В другой жизни. Залпом выпил половину. Крепкий алкоголь обжег горло и огнем разошелся по телу, но не принес ни расслабления, ни забвения. Только усилил ощущение тошноты.
Он снова сел в кресло. Боль в промежности пульсировала, отдаваясь внизу живота. Она была настойчивой. Она требовала внимания.
Прагматизм победил.
Он не мог пойти в обычную больницу. Не мог довериться врачам отчима – новость тут же дойдет до Акулы, а он меньше всего на свете хотел сейчас с ним разговаривать. Объяснять. Видеть в его глазах смесь ярости и брезгливой жалости. Нет. Ему нужна была полная конфиденциальность. Абсолютная анонимность. За такие вещи нужно платить. И вот здесь его деньги, его проклятые деньги, наконец-то могли сослужить ему службу. Не купить очередную побрякушку, а купить молчание.
Он взял свой телефон. Пальцы не слушались. Он несколько раз уронил его на пол, прежде чем смог удержать в руках. Нашел в контактах номер. Частная швейцарская клиника, филиал которой недавно открылся в городе. Место для тех, кто ценит анонимность выше денег.
Он нажал на вызов. Длинные гудки казались ударами молота по голове.
– Клиника «Гелиос», администратор, слушаю вас, – раздался в трубке спокойный, хорошо поставленный женский голос.
Комолов молчал. Он не мог выдавить ни слова.
– Алло? Я вас слушаю, – в голосе девушки прозвучало легкое нетерпение.
– Здравствуйте, – наконец прохрипел он. Голос был чужим. – Мне… мне нужна консультация. Срочно.
– Назовите, пожалуйста, вашу фамилию и специалиста, к которому вы хотели бы записаться.
– Нет. Без фамилии, – быстро сказал он. – Мне нужен… проктолог. И мне нужен прием сейчас. Конфиденциальный. Без записи в общую базу и без афиширования имени. Я заплачу любую сумму.
На том конце провода на несколько секунд воцарилась тишина. Администратор, очевидно, оценивала ситуацию. Такие просьбы, вероятно, не были для них редкостью.
– Одну минуту, пожалуйста, – уже другим, более собранным и деловым тоном сказала девушка. В трубке заиграла тихая классическая музыка.
Комолов ждал, вцепившись в телефон так, будто это был спасательный круг. Каждая секунда была пыткой. Ему казалось, что сейчас она скажет «извините, это невозможно», и он останется один на один со своей болью и страхом.
– Алло? – снова раздался голос администратора. – Доктор сможет принять вас через полтора часа. Отдельный вход со стороны внутреннего двора, дверь без вывески, номер три. Вас встретят. Оплата наличными или с анонимного счета. Вас устраивает?
– Да, – выдохнул он. – Да, устраивает. Спасибо.
Он отключился и уронил телефон на ковер.
Все. Шаг сделан. Через полтора часа ему придется снова пережить унижение осмотра. Но это будет осмотр врача, а не насильника. Это будет стерильный кабинет, а не грязный подвал. Это будет помощь, а не пытка. Он повторял это себе как мантру, но это слабо помогало.
Полтора часа. Столько времени, чтобы собраться с силами. И столько же времени, чтобы сойти с ума от ожидания.
Он встал и, пошатываясь, побрел в гардеробную. Нужно было одеться. Он смотрел на ряды своих дорогих, брендовых вещей и чувствовал к ним только отвращение. Все это было частью той, прошлой жизни. Жизни, которая закончилась вчера вечером в темном переулке за баром.
Он выбрал самое простое и неприметное: черные спортивные штаны, черную толстовку с капюшоном. Одежду, в которой можно спрятаться. Стать тенью.
Одевшись, он снова подошел к зеркалу. Натянул капюшон на голову, пряча лицо. Так лучше. Так он почти не видел в отражении того сломленного человека с глазами затравленного зверя.
Он был жив. Он был свободен. Но он был разбит на осколки. И он понятия не имел, сможет ли когда-нибудь собрать себя заново.