← Назад к обзору

Ты в моей власти

Цена молчания

***

…здесь, – закончил доктор, протягивая ему бланк рецепта и небольшую визитку. – Это мой личный номер. Позвоните через три дня. Мне нужно знать динамику. И еще.

Штайнер сделал паузу, и его холодные голубые глаза, казалось, впервые попытались заглянуть Комолову под капюшон, пробиться сквозь стену его отчуждения.

– Строжайшая диета. Ничего острого, жареного, никакого алкоголя. Исключительно вареное и паровое. Иначе все лечение пойдет насмарку. Вам также понадобится полный покой. Физический и, насколько это возможно, эмоциональный.

Эмоциональный покой. Фраза прозвучала как злая насмешка. Комолов молча взял рецепт. Бумага в его дрожащих пальцах казалась тяжелой, как свинцовая плита. Это был его приговор. Список того, что будет напоминать ему о его унижении каждое утро и каждый вечер.

– Сколько… сколько я должен? – прохрипел он, не глядя на доктора.

– Администратор выставит вам счет, – сухо ответил Штайнер, давая понять, что финансовые вопросы ниже его достоинства. Он снова уткнулся в свои бумаги, и Александр понял, что аудиенция окончена. Он перестал быть для доктора пациентом и снова превратился в пустое место.

Он встал, чувствуя, как ноги подгибаются от слабости. Каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью, которая теперь была его вечным спутником. Он вышел в коридор, где его уже ждала та же безликая женщина в синем костюме. Она провела его в небольшой кабинет без окон, где стоял лишь стол и терминал для оплаты.

– Ваш счет, – произнесла она, кладя перед ним папку из тисненой кожи.

Комолов открыл ее. Цифра, напечатанная на гербовой бумаге, была астрономической. За эти деньги можно было купить неплохой автомобиль. Цена за срочность. Цена за анонимность. Цена молчания. Раньше он бы возмутился, начал торговаться, качать права. Сейчас ему было все равно. Он молча достал из кармана одну из платиновых карт – ту самую, чей код он продиктовал своему мучителю, – и протянул женщине. Он чувствовал себя грязным, расплачиваясь этими деньгами. Деньгами, к которым теперь имел доступ тот человек.

Женщина провела операцию с той же невозмутимостью, с какой, наверное, продавала бы яхты или острова. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Благодарим вас за визит в клинику «Гелиос». Выход там же, где вы вошли.

Она развернулась и ушла, оставив его одного. Комолов постоял еще несколько секунд в пустом кабинете, глядя на чек, выплюнутый терминалом. Он был вещью, которая оплатила свое техническое обслуживание. Не более.

Обратно он ехал в том же такси, которое по его просьбе дожидалось на соседней улице. Водитель снова попытался завязать разговор, но, наткнувшись на глухую стену молчания, сдался и включил радио. Из динамиков полилась какая-то попсовая, беззаботная песня о любви и лете. Комолов с ненавистью смотрел в окно. Ему хотелось разбить это радио, разбить окно, заорать на весь мир, чтобы он заткнулся. Как они все могут жить, смеяться, петь о любви, когда в этом же мире существуют такие подвалы и такие люди с пустыми глазами?

Следующим кругом ада стала аптека. Он выбрал самую большую, круглосуточную, в надежде затеряться в толпе. Но даже здесь, в огромном, ярко освещенном зале, он чувствовал себя как под микроскопом. Он натянул капюшон ниже, подошел к самому дальнему окошку, где не было очереди, и молча протянул рецепт молодой девушке-фармацевту.

Она взяла бланк, пробежала его глазами, и ее брови слегка поползли вверх.

– Ого, у вас тут целый набор, – сказала она с профессиональным, но неуместным в его ситуации дружелюбием. – Суппозитории, мазь, таблетки… Шприцы для аппликации мази тоже нужны?

Шприцы. Комолов вздрогнул. Перед глазами на секунду возникла рука его мучителя, измазанная гелем и сжатая в кулак. Его затошнило.

– Да, – выдавил он, отводя взгляд.

Девушка застучала по клавиатуре, потом скрылась за стеллажами. Она вернулась с целой горой коробочек и тюбиков. Она выкладывала их на прилавок, и каждая упаковка была для Комолова как удар под дых. Вот они, материальные свидетельства его падения. Он смотрел на эти названия – «Гепатромбин», «Метилурацил», «Нимесил» – и они казались ему грязными ругательствами.

– С вас три тысячи четыреста восемьдесят рублей, – бодро сообщила фармацевт, упаковывая все в большой бумажный пакет. – Пакет нужен?

Он молча кивнул, снова доставая проклятую карту. Девушка с любопытством посмотрела на платиновый пластик, потом на его потрепанный вид – черная толстовка, запавшие глаза, выглядывающие из-под капюшона. Несоответствие было вопиющим. Он почувствовал ее взгляд на себе, и ему захотелось провалиться сквозь землю.

Схватив пакет, он почти бегом выскочил из аптеки. На улице он жадно глотнул прохладный вечерний воздух. Пакет в руке был тяжелым, он оттягивал руку. Ему хотелось выбросить его в ближайшую урну, сделать вид, что ничего этого не было. Но боль в теле, тупая и неотступная, напоминала – было. И это теперь его новая реальность.

Вернувшись в квартиру, он запер за собой все замки. Бросил пакет с лекарствами на кухонный стол, как будто это была бомба. Он прошел в ванную, снова встал под душ, снова тер себя мочалкой до красноты, пытаясь смыть с себя воспоминания о клинике, об аптеке, о любопытных и равнодушных взглядах. Но ничего не помогало.

Выйдя из душа, он заставил себя подойти к пакету. Разобрал его содержимое. Коробочки, тюбики, блистеры с таблетками. Инструкции. Он читал их, и слова «ректально», «вводить глубоко», «после каждой дефекации» вызывали приступы тошноты.

Первая процедура была пыткой. Он заперся в ванной, сел на край холодной ванны. Руки тряслись. Он не мог заставить себя сделать это. Снова прикоснуться к себе *там*. К месту, которое перестало быть его частью, превратилось в источник боли и стыда. Он сидел так минут двадцать, глядя на свечу в своих дрожащих руках. Наконец, собрав всю волю в кулак, он сделал то, что велел доктор. Боль была резкой, но уже знакомой. Но страшнее боли было само действие. Это было как добровольное повторение насилия над собой.

Когда все было кончено, он долго сидел на полу в ванной, прислонившись лбом к холодному кафелю. Он был разбит. Опустошен. Внутри не было ничего, кроме вязкого, липкого отчаяния.

Он не ел. Мысль о еде вызывала отвращение. Алкоголь был под запретом. Он просто сидел в кресле в темной гостиной, завернувшись в плед, и смотрел на огни ночного города. Раньше этот вид давал ему чувство власти, чувство, что весь этот город у его ног. Теперь он видел в этих огнях миллионы чужих, незнакомых жизней, до которых ему нет никакого дела, как и им до него. Он был абсолютно один в своей стеклянной башне, в своей персональной тюрьме.

Он не спал. Как только он закрывал глаза, темнота оживала. Она превращалась в сырой подвал, в тусклый свет лампочки. Он снова и снова чувствовал холод металла на своих запястьях, грубые руки на своем теле, слышал щелчки пуговиц, свой собственный жалкий, умоляющий скулеж. Он вскакивал, покрытый холодным потом, и долго сидел, вцепившись в подлокотники кресла, пытаясь отдышаться, пытаясь убедить себя, что он дома, он в безопасности. Но какая это была безопасность? Он знал, что тот человек где-то там, в этом городе. Он знал, где он живет. И он мог вернуться. В любой момент.

Утром он провалился в тяжелое, липкое забытье, больше похожее на обморок, чем на сон. Его разбудил телефон.

Резкая, наглая трель его персонального рингтона пронзила тишину квартиры, как сирена. Комолов подскочил, сердце бешено заколотилось. Он посмотрел на экран.

«АКУЛА».

Мир качнулся. Отчим. Последний человек, с которым он хотел бы сейчас говорить. Последний человек, перед которым он хотел бы проявить слабость. Он смотрел на светящееся имя и не мог заставить себя нажать на кнопку ответа. Телефон продолжал надрываться. Акула не любил, когда ему не отвечали. Это означало проблемы. Для того, кто не отвечал.

«…если твой отчим-падальщик начнет копать… я найду тебя снова».

Голос мучителя прозвучал в голове так ясно, будто тот стоял рядом. Копать. Акула начнет копать, если заподозрит неладное. Он перевернет весь город. И тогда… тогда тот вернется.

Паника сжала горло ледяными тисками. Он был между молотом и наковальней. Между угрозой своего мучителя и всепроникающим контролем отчима.

Телефон замолчал. Комолов выдохнул с облегчением. Но он знал, что это лишь короткая передышка. Через минуту Акула позвонит снова. Или пришлет своих людей.

Нужно было что-то придумать. Легенду. Алиби. Он лихорадочно перебирал варианты. Запил. Пропал с какой-нибудь девчонкой. Заболел. Последнее было ближе всего к правде, но и самое опасное. Акула тут же пришлет своего личного врача, и тогда все вскроется.

Телефон зазвонил снова. На этот раз Комолов заставил себя ответить. Он провел по экрану дрожащим пальцем.

– Да, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно. Получилось плохо. Голос был хриплым и слабым.

– Ты где пропадаешь? – в трубке раздался низкий, властный голос Акулы. В нем не было беспокойства, только холодное раздражение. – Я тебе со вчерашнего вечера звоню.

– Я… спал, – соврал Комолов.

– Спал? В три часа дня? – в голосе отчима прозвучал неприкрытый сарказм. – Ты что, в запое очередном?

– Нет, – слишком быстро ответил Александр. – Я… приболел. Что-то с желудком. Наверное, отравился вчера в баре.

Это была самая слабая, самая жалкая отговорка, которую он мог придумать. Но на большее его мозг, отравленный страхом и болью, был не способен.

– Отравился? – Акула хмыкнул. – Это в «Версале»-то? Где ты тартар из мраморной говядины на завтрак ешь? Не смеши меня. Что случилось?

Он чувствовал. Этот хищник чувствовал ложь по телефону. Он чуял страх, как акула чует каплю крови в воде за милю.

– Ничего не случилось, – упрямо повторил Комолов, пытаясь изобразить раздражение. – Говорю же, отравился. Рвало всю ночь, температура. Лежу пластом.

– Так, – тон Акулы стал жестким, не терпящим возражений. – Сейчас к тебе приедет Семен Аркадьевич. Осмотрит тебя.

Семен Аркадьевич. Их семейный врач. Старый, прожженный циник, который видел все и докладывал Акуле о каждом чихе. Нет. Только не это.

– Не надо! – в голосе Комолова прозвучала откровенная паника. Он тут же попытался исправиться. – В смысле, не нужно беспокоить человека. У меня обычное отравление. Я выпил угля, лежу, пью воду. К вечеру буду как огурец.

– Ты меня за идиота держишь? – голос Акулы стал ледяным. – Что у тебя с голосом? Ты как будто из могилы говоришь. Где ты был вчера ночью? Твоя машина на парковке. Охрана сказала, что ты вчера уехал на такси и не возвращался. Вернулся только утром, сам не свой.

Он все знал. Конечно, он все знал. Его люди докладывали ему о каждом его шаге. Он был не пасынком. Он был объектом наблюдения. Дорогим активом, который нужно держать под контролем.

– Я… я был у девушки, – выпалил Комолов первое, что пришло в голову. – Мы поссорились, я уехал. На такси. А насчет отравления… это правда. Видимо, что-то съел не то уже у нее.

– У какой еще девушки? – недоверчиво спросил Акула. – У тебя вроде постоянной нет.

– Новая, – врал Комолов, чувствуя, как по спине катится холодный пот. – Познакомился вчера. Неважно. Константин Игоревич, я правда очень плохо себя чувствую. Давайте я вам вечером сам перезвоню.

Он впервые за долгое время назвал его по имени-отчеству. Это был знак капитуляции. Мольба.

На том конце провода повисло молчание. Комолов слышал только тяжелое дыхание отчима. Он решал. Он взвешивал.

– Хорошо, – наконец произнес Акула, и от этого спокойного «хорошо» у Александра похолодело внутри. Он знал этот тон. Он не предвещал ничего хорошего. – Лечись. Но если до вечера не позвонишь, я пришлю к тебе не только Семена Аркадьевича. Ты меня понял?

– Да. Понял, – выдохнул Комолов.

– И еще одно, – добавил Акула перед тем, как повесить трубку. – Если ты мне врешь, Саня… если ты вляпался в какое-то дерьмо и пытаешься это скрыть… будет плохо. Очень плохо. Для всех.

Короткие гудки.

Комолов опустил руку с телефоном. Он сидел, уставившись в одну точку. Он выиграл несколько часов. Несколько часов отсрочки перед неизбежным. Но цена этой отсрочки была слишком высока. Он солгал Акуле. И Акула ему не поверил. Он начнет копать. Осторожно, через своих людей, но начнет. Он проверит его алиби. Узнает, что никакой девушки не было. И тогда…

Страх перед отчимом смешался со страхом перед мучителем, превращаясь в один удушающий, панический коктейль. Он был в ловушке. В безвыходной ситуации, которую сам же и создал, пытаясь спастись.

Он встал и подошел к панорамному окну. Отодвинул штору. Внизу, на улице, кипела жизнь. Ездили машины, спешили по своим делам люди. Они не знали, что в одной из этих зеркальных башен, высоко над их головами, заперт человек, который балансирует на краю пропасти.

Он думал о видео. О том сообщении, которое он надиктовал на камеру. «Привет, папа…» Тот человек, Феликс, как он себя назвал мысленно, отпустил его. Но видео осталось у него. Это был его поводок. Его бомба замедленного действия. Он мог отправить ее Акуле в любой момент. И тогда весь этот хрупкий карточный домик лжи, который он сейчас пытался выстроить, рухнет.

Что будет тогда? Ярость Акулы будет страшной. Но не из-за сочувствия к нему. А из-за унижения. Его, Акулы. Его «семью», его собственность, посмели тронуть. Испортить. И он, Александр, окажется в эпицентре этой ярости. Как поврежденный актив. Как напоминание о позоре.

Он снова посмотрел на свое отражение в темном стекле. Изможденное лицо, дикие глаза. Он не узнавал себя. Тот Александр Комолов, самоуверенный, наглый, считавший себя хозяином жизни, умер в том подвале. А тот, кто смотрел на него из зеркала, был кем-то другим. Сломанным, напуганным существом, которое не знало, как жить дальше. И доживет ли оно до завтра.

Вечер неумолимо приближался. И ему нужно было сделать выбор. Либо позвонить Акуле и продолжить врать, загоняя себя все глубже в трясину. Либо… А что «либо»? Рассказать все? Представить, как он говорит своему отчиму, криминальному авторитету, которого боится полгорода, что его, его пасынка, унизили и опустили самым грязным способом? Нет. Он скорее умрет.

Он был один. Абсолютно, тотально один со своим кошмаром. И цена его молчания росла с каждой минутой.