Ты в моей власти
Цена молчания
***
Полтора часа. Девяносто минут. Пять тысяч четыреста секунд. Время, которое раньше он спустил бы на аперитив в ресторане или бессмысленный серфинг в интернете, теперь растянулось в ледяную, вязкую вечность. Каждый удар настенных часов в его пустой квартире отдавался в висках, отсчитывая мгновения до нового унижения.
Он вызвал такси через анонимное приложение, заплатив вперед с одной из карт, пин-код от которой теперь знал его мучитель. Мысль об этом была омерзительна. Этот человек не просто осквернил его тело, он вторгся во все сферы его жизни, оставив свой невидимый, грязный след на всем, к чему прикасался Александр.
Машина подъехала без опознавательных знаков – черный седан бизнес-класса. Водитель, молодой парень в белой рубашке, с дежурной улыбкой открыл для него дверь. Комолов нырнул на заднее сиденье, вжался в угол и натянул капюшон почти на самые глаза.
– Музыку погромче или так оставим? – бодро спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида.
– Оставьте, – глухо бросил Александр, отворачиваясь к тонированному стеклу.
Он не хотел ни музыки, ни разговоров. Он хотел исчезнуть. Город за окном, его город, который он считал своей игровой площадкой, теперь казался враждебным. В каждом прохожем, бросившем случайный взгляд на машину, ему мерещились пустые, безразличные глаза. Он физически ощущал себя мишенью, открытой и уязвимой. Его броня из денег, статуса и высокомерия была содрана вместе с кожей, оставив под ней кровоточащую, дрожащую плоть.
Адрес, который он назвал, находился в тихом, старом районе, застроенном дореволюционными особняками. Никаких кричащих вывесок, никаких стеклянных небоскребов. Респектабельность здесь была синонимом тишины. Машина остановилась у глухого кирпичного забора, в котором виднелась неприметная дубовая дверь с массивной бронзовой ручкой и маленькой табличкой «3».
– Приехали, – объявил водитель.
Комолов молча выбрался из машины. Он не сказал ни «спасибо», ни «до свидания». Он просто захлопнул дверь и, не оглядываясь, пошел к своему новому кругу ада.
Дверь открылась прежде, чем он успел к ней прикоснуться. Бесшумно. На пороге стояла женщина средних лет в строгом темно-синем костюме, больше похожая на стюардессу элитных авиалиний, чем на медсестру. Ее лицо было вежливым и абсолютно непроницаемым.
– Добрый день. Прошу за мной, – сказала она тихим, ровным голосом.
Она провела его по короткому, стерильно-белому коридору. Здесь не пахло больницей – хлоркой, лекарствами, болезнью. Воздух был прохладным и пах чем-то неуловимо чистым, как после грозы. Никаких других пациентов, никакого персонала. Только он и его молчаливая провожатая. Тишина была почти абсолютной, нарушаемая лишь тихим стуком ее каблуков по полированному каменному полу.
Они остановились у двери из матового стекла. Женщина открыла ее.
– Доктор Штайнер вас ожидает.
И так же бесшумно исчезла, оставив его одного на пороге.
Кабинет был под стать коридору. Светлый, просторный, с огромным окном, выходящим в маленький, ухоженный внутренний сад. Никаких плакатов с анатомическими подробностями, никаких пугающих инструментов на виду. Только большой стол из светлого дерева, несколько стульев и за ширмой – угадывался силуэт кушетки. Все было продумано, чтобы успокаивать, но Комолова эта выверенная до мелочей стерильность пугала еще больше. Она была такой же бездушной, как и взгляд его похитителя.
За столом сидел мужчина. Он не поднял головы, когда Комолов вошел. Седые, коротко стриженные волосы, идеально выглаженная белая рубашка, тонкие аристократичные пальцы, держащие ручку.
– Присаживайтесь, – сказал он с легким, едва заметным немецким акцентом, указывая на стул напротив стола.
Комолов сел на самый краешек, не снимая капюшона. Он чувствовал себя зверьком, попавшим в незнакомую клетку. Тело было напряжено до предела, готовое в любой момент сорваться и бежать.
– Жалобы? – спросил доктор, не поднимая на него глаз и делая какую-то пометку в лежавшей перед ним карте. Карта была пустой, без имени.
Александр открыл рот, но слова застряли в горле. Как сказать об этом? Как облечь в слова тот ужас и унижение? «Меня насиловали пальцами в грязном подвале»? Он не мог. Язык будто прирос к небу.
– Мне… больно, – наконец выдавил он. Голос был едва слышным шепотом.
– Где? – Штайнер все так же не смотрел на него. Его бесстрастность была профессиональной, но для Комолова она была пыткой.
– Там… – прошептал он, чувствуя, как краска стыда заливает его лицо, горит под капюшоном. – В заднем проходе.
Доктор кивнул, будто услышал о банальной простуде. Этот кивок, эта обыденность реакции была страшнее любого удивления или сочувствия. Его трагедию низвели до рутинного медицинского случая.
– Характер боли? Режущая, колющая, ноющая? Постоянная или приступообразная? Кровотечение есть?
Вопросы сыпались один за другим. Четкие, сухие, профессиональные. Они были как скальпель, препарирующий его боль, раскладывающий ее на составляющие. Комолов отвечал односложно, тихо, глядя в пол. Да. Ноющая. Постоянная. Кровотечение… кажется, было. Немного. Он не был уверен. Он старался не смотреть, не думать.
Наконец, доктор отложил ручку и впервые поднял на него глаза. Они были светло-голубыми, холодными, как лед. Взгляд был внимательным, изучающим, но абсолютно лишенным эмоций.
– Мне нужно вас осмотреть. Раздевайтесь ниже пояса и ложитесь на кушетку, на левый бок, колени к груди. Ширма слева от вас. Я подойду через две минуты.
Он встал и вышел из кабинета, оставив Комолова одного.
Две минуты. Сто двадцать секунд на то, чтобы снова стать беспомощным, уязвимым, обнаженным.
Он сидел неподвижно, парализованный ужасом. Встать. Нужно встать. Он заставлял себя, но тело не слушалось. Воспоминания нахлынули с новой силой. Грязная кровать. Холод наручников. Грубые руки, стаскивающие с него джинсы. Боль…
Он вскочил так резко, что стул за ним качнулся. Нет. Это не то. Это другое. Это врач. Это помощь. Он повторял это себе, как заклинание, но слова не имели силы.
Шатаясь, он подошел к ширме. Руки дрожали так сильно, что он не мог расстегнуть ремень. Пальцы не слушались, соскальзывали с пряжки. Он выругался сквозь зубы, с ненавистью дергая неподатливую кожу. Наконец, ремень поддался. Он стянул с себя спортивные штаны вместе с бельем, бросив их на пол. На секунду он замер, голый и дрожащий, в холодном воздухе стерильного кабинета. Чувство стыда было всепоглощающим, физически болезненным.
Кушетка была застелена одноразовой бумажной простыней, которая неприятно зашуршала, когда он лег на нее. Он свернулся в позу эмбриона, как велел доктор, подтянув колени к груди и пряча лицо в сгибе локтя. Он уставился на гладкую белую стену перед собой, пытаясь превратиться в камень, исчезнуть. Бумажная простыня была холодной, совсем не как грязный, пропитанный потом и рвотой матрас в подвале. Но ощущение было тем же. Он был объектом, выставленным на обозрение.
Дверь тихо открылась и закрылась. Шаги. Мягкие, на резиновой подошве. Они приблизились и замерли за его спиной. Комолов перестал дышать.
– Сейчас я нанесу гель. Он будет прохладным, – предупредил спокойный голос Штайнера.
Он почувствовал прикосновение. Не к коже. Доктор надел перчатки. Тихий шорох латекса. Затем он почувствовал холод геля, и его тело непроизвольно дернулось. Это было слишком похоже. Слишком. Липкая, холодная субстанция. Та же самая. Только эта была стерильной.
– Расслабьтесь, пожалуйста. Чем сильнее вы напряжены, тем будет неприятнее, – так же ровно продолжал доктор.
Расслабьтесь. Легко сказать. Каждый мускул в его теле превратился в натянутую струну. Он вцепился пальцами в край кушетки, сжимая шуршащую бумагу. Он ждал боли. Той самой, рвущей, грязной.
Он почувствовал прикосновение пальца в перчатке. Осторожное, исследующее. И все же, несмотря на всю деликатность, боль была. Острая, стреляющая. Он вскрикнул, коротко, глухо, уткнувшись лицом в локоть.
– Тише, тише… Я понимаю, что больно. Потерпите немного, – голос доктора не изменился. Он оставался таким же спокойным и отстраненным.
Он что-то делал там, внутри. Ощупывал, исследовал. Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли и волной унижения. Комолов зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. Он пытался думать о чем-то другом. О своем «Мазерати». О виде с террасы его пентхауса. О вкусе устриц в Ницце. Но все эти образы роскошной, беззаботной жизни рассыпались в прах перед реальностью этого унизительного осмотра. Единственное, что стояло перед его глазами – это тусклая лампочка в сетке и пустые глаза его мучителя.
– Так… здесь у нас множественные трещины слизистой, – констатировал Штайнер больше для себя, чем для пациента. – Обширная гематома. Сильный отек.
Он говорил о его теле, о его боли, как механик говорит о неисправном двигателе. Комолов слушал эти слова, и ему казалось, что это не про него. Это про какой-то кусок мяса, который лежал на этой кушетке.
– Сейчас я введу аноскоп. Это необходимо, чтобы оценить состояние прямой кишки. Будет неприятно, но быстро. Глубокий вдох.
Комолов почувствовал, как что-то холодное, металлическое и твердое коснулось его. Паника ледяной змеей скользнула по позвоночнику. Нет. Только не это. Не снова.
– Не надо… пожалуйста… – прохрипел он, пытаясь отползти, сжаться еще сильнее.
– Молодой человек, успокойтесь! – в голосе доктора впервые прорезался металл. – Это займет десять секунд. Вдохните!
Властная интонация подействовала. Комолов судорожно втянул в себя воздух, и в этот момент Штайнер ввел инструмент. Боль была не такой, как от пальцев. Другой. Холодной, острой, раздирающей. Она была стерильной, но от этого не менее унизительной. Он закричал бы, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Десять секунд показались ему вечностью. Он чувствовал, как доктор что-то там поворачивает, рассматривает. Он был полностью в его власти. Как и там, в подвале.
– Все. Можете выдыхать.
Инструмент вышел из него, оставив после себя ощущение пустоты и тупой, ноющей боли. Осмотр был окончен.
– Можете одеваться. Подождите меня в кабинете.
Шаги удалились. Дверь закрылась.
Комолов остался лежать, дрожа всем телом. Он не плакал. Слезы кончились. Внутри была только выжженная пустыня. Он медленно, с трудом перевернулся на спину и сел. Голова кружилась. Он посмотрел на свои ноги, на пол, где валялась его одежда. Он чувствовал себя грязным, использованным, сломанным. Даже здесь, в этой стерильной чистоте, он не мог избавиться от ощущения осквернения.
Он поднялся с кушетки. Ноги подкашивались. Взял с тумбочки пачку влажных салфеток, оставленных доктором. Механически, не глядя, вытер с себя остатки геля и капельки крови. Каждое прикосновение было пыткой.
Он оделся. Натянул штаны, толстовку, снова спрятал лицо под капюшоном. Скомкал бумажную простыню со следами своей боли и унижения и бросил ее в специальный бак. Он хотел уничтожить все доказательства. Стереть этот день, этот час из своей жизни. Но он знал, что это невозможно. Шрамы останутся. Не на коже. Глубже.
Когда он вернулся в кабинет и сел на тот же стул, доктор Штайнер уже был там. Он сидел за столом и что-то быстро писал на бланке рецепта.
Он закончил, положил ручку и снова посмотрел на Комолова своим холодным, анализирующим взглядом.
– Что ж, картина ясна, – начал он без всяких предисловий. – У вас серьезное травматическое повреждение прямой кишки. Множественные анальные трещины, разрывы слизистой, обширная внутренняя гематома и, как следствие, сильный воспалительный процесс. Вам повезло, что не произошло перфорации.
Он говорил об этом так, будто зачитывал сводку погоды. Комолов слушал, и слова доходили до его сознания с трудом. Он понимал только одно: все очень плохо.
– Я назначу вам лечение, – продолжил Штайнер. – Это комплексное. Во-первых, ректальные суппозитории с гепарином и лидокаином. Дважды в день. Они снимут отек, обезболят и предотвратят тромбоз гематомы. Во-вторых, мазь с метилурацилом. Для заживления трещин. Наносить после каждой дефекации и на ночь. В-третьих, системные противовоспалительные препараты в таблетках. Курс – десять дней. Все названия и дозировки здесь