← Назад к обзору

ухх

Фарфор, шёпот и тактика капитуляции

– Ты издеваешься надо мной, – Исмаил стоял посреди своей кухни, скрестив руки на груди. На его скулах играли желваки, а взгляд был прикован к Гюле, которая с максимально невозмутимым видом пыталась собрать остатки синего стекла веником. – Гюля, я просил тебя не двигаться. Ты же сейчас порежешься, и мне придётся везти тебя в травмпункт, объясняя врачам, почему моя девушка не в состоянии дождаться помощи, чтобы попить воды.

– Во-первых, я не твоя девушка, а твоё личное проклятие, – Гюля даже не подняла головы, аккуратно сметая мелкий осколок в совок. – А во-вторых, Иси, твоя гиперопека начинает напоминать мне поведение Марьям, когда она видит сломанный ноготь. Слишком много драмы на один квадратный сантиметр кафеля.

– Драмы? – Исмаил сделал шаг вперёд, и Гюля наконец выпрямилась, отставляя веник в сторону. – Это была любимая кружка моей матери. Она привезла её из Италии. И дело не в куске стекла, а в том, что ты вечно лезешь на рожон там, где достаточно просто позвать меня.

Гюля замолчала. Её обычный, отточенный годами сарказм вдруг наткнулся на невидимую преграду. Она видела, что Иси действительно расстроен. Не из-за того, что она «неуклюжая стерва», как он мог бы сказать раньше, а из-за того, что эта вещь была ему дорога. В груди неприятно кольнуло чувство вины — ощущение, с которым Гюля сталкивалась крайне редко и всегда старалась вытравить его новой порцией едких шуток.

– Я... – она замялась, глядя на свои босые ноги. – Я правда не хотела её разбивать, Иси. Я просто не рассчитала, что она такая скользкая.

– Я знаю, что не хотела, – он вздохнул, его плечи немного расслабились. – Просто... просто сядь на стол. Пожалуйста. Пока я не уберу здесь всё до последней пылинки.

Гюля послушно запрыгнула на столешницу, подтянув колени к подбородку. Она наблюдала, как Исмаил, этот грозный футболист и гроза колледжа, тщательно вымывает пол, проверяя каждый угол. В этом было что-то обезоруживающее.

– Ты злишься, – констатировала она, когда он наконец убрал швабру и повернулся к ней, вытирая руки полотенцем.

– Злюсь, – подтвердил он, подходя ближе и вставая между её разведённых коленей. – Но больше на то, что ты даже извиниться нормально не можешь. У тебя же в горле кость встанет, если ты скажешь «прости» без прицепа из трёх подъёбок.

– Это мой защитный механизм, – Гюля подняла на него глаза. В полумраке кухни его лицо казалось резким, почти суровым, но в глубине зрачков она видела то самое притяжение, которое они оба так долго отрицали. – Если я стану милой и пушистой, ты же первый от меня сбежишь к Марьям. Тебе станет скучно.

– Мне никогда не будет с тобой скучно, Гюля, – он положил ладони на её бедра, и через тонкую ткань домашних шорт она почувствовала жар его рук. – Но сейчас я хочу увидеть, как ты извиняешься. По-настоящему. Без масок.

– И как же, по-твоему, выглядит «настоящее» извинение? – Она попыталась улыбнуться, но голос предательски дрогнул. – Мне нужно встать на колени и поклясться на футбольном мяче в вечной верности?

– Нет, – Исмаил наклонился ниже, так что его дыхание коснулось её губ. – Тебе нужно признать, что я тебе нужен. Хотя бы иногда. Хотя бы для того, чтобы достать чёртову кружку с верхней полки.

– Ты мне нужен, – прошептала она, и эти слова дались ей труднее, чем любая контрольная по высшей математике. – Доволен? Моё эго только что совершило харакири.

– Недостаточно, – он усмехнулся, и его пальцы чуть сильнее сжали её кожу. – Я хочу компенсацию за моральный ущерб.

Гюля почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Весь их конфликт, начавшийся с разбитого фарфора, стремительно перерастал в нечто совершенно иное. Комната словно сузилась до этого пространства между ними.

– И какая же компенсация устроит великого капитана? – Она смело обхватила его шею руками, притягивая ближе. – Я могу приготовить тебе ужин. Но предупреждаю: мои кулинарные способности заканчиваются на доставке пиццы.

– Пиццу я и сам могу заказать, – Иси скользнул рукой выше, к её талии, прижимая Гюлю к себе так плотно, что она почувствовала каждый рельеф его тела. – Я хочу, чтобы ты сегодня делала всё, что я скажу. Никаких споров. Никакого сарказма. Только послушание.

– Ого, – Гюля вскинула брови. – Ты заигрался в доминирующего самца, Исмаил? Это побочный эффект от того, что ты слишком много времени проводишь в раздевалке с Рауфом?

– Ты только что нарушила правило, – он прикусил мочку её уха, заставляя её вздрогнуть. – Первый саркастичный выпад. Наказание — один поцелуй. И я сам выберу, какой.

Он не стал ждать её согласия. Его губы накрыли её — сначала требовательно, почти грубо, выплескивая остатки того раздражения, что вызвала разбитая кружка. Гюля ответила с готовностью, её пальцы запутались в его влажных после душа волосах. Это было похоже на битву, в которой не было проигравших.

– Один — ноль в мою пользу, – прошептал он, отрываясь от её губ. – Продолжим извиняться?

– Ты невыносим, – Гюля тяжело дышала, глядя в его потемневшие глаза. – Но... правила есть правила.

– Тогда первое задание, – Исмаил подхватил её на руки, как пушинку, и понес в сторону гостиной. – Ты будешь смотреть со мной футбол. Весь матч. И не проронишь ни одного комментария о том, что «двадцать два идиота бегают за одним мячом».

– Это пытка! – воскликнула она, но тут же прикусила язык под его строгим взглядом. – Ладно. Я буду молчать, как рыба. Очень красивая и очень обиженная рыба.

Они устроились на диване. Иси включил какой-то важный матч, о котором он гудел последние три дня, а Гюля, верная своему «наказанию», сидела рядом, прижавшись к его боку. Она честно пыталась вникнуть в происходящее на экране, но её внимание постоянно переключалось на него. На то, как он напрягался, когда мяч проходил мимо ворот, на то, как двигались его губы, когда он тихо комментировал игру.

– Ты не смотришь на экран, – заметил он, не оборачиваясь.

– Я смотрю на главного игрока в этой комнате, – парировала она, и это было почти правдой. – Это входит в программу извинений?

– Это входит в программу моего личного удовольствия, – он притянул её к себе, укладывая её голову на своё плечо. – Знаешь, Гюля... ты в этой футболке выглядишь гораздо лучше, чем в любом своём «боевом» наряде для колледжа.

– Это потому, что она пахнет тобой, – призналась она прежде, чем успела себя остановить. – И она огромная. В ней я чувствую себя так, будто я... ну, под защитой.

Исмаил замер. Он выключил телевизор, хотя до конца матча оставалось ещё пятнадцать минут. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном.

– Повтори, что ты сказала, – он повернулся к ней, и на его лице больше не было ухмылки. Только странная, пугающая серьёзность.

– Про футболку? – Гюля попыталась отшутиться, но он перехватил её руку, переплетая свои пальцы с её.

– Про защиту. Гюля, я серьёзно. Мы можем вечно играть в эту ненависть, подкалывать друг друга перед Хадой и Рауфом, смеяться над Марьям... Но здесь, когда мы одни, я хочу знать: это всё ещё просто игра для тебя?

Гюля почувствовала, как её привычный мир, построенный на иронии и дистанции, рушится. Извинение за кружку вдруг превратилось в извинение за всё то время, что она пряталась за своими колкостями.

– Иси... – она вздохнула, опуская взгляд на их переплетённые руки. – Ты же знаешь, какая я. Мне трудно... открываться. Проще сказать гадость, чем признаться, что я полдня ждала твоего сообщения. Проще разбить кружку, чем попросить тебя о помощи.

– Я знаю, – он коснулся её подбородка, заставляя посмотреть на него. – Но мне не нужна «простая» Гюля. Мне нужна ты. Со всеми твоими закидонами, сарказмом и даже этой дурацкой привычкой спорить со мной по любому поводу. Но я хочу, чтобы ты знала: тебе не нужно защищаться от меня. Никогда.

Он наклонился и поцеловал её — на этот раз медленно, нежно, словно закрепляя негласный договор между ними. Гюля почувствовала, как напряжение, копившееся в ней весь день, окончательно уходит.

– Значит, я прощена? – прошептала она в его губы.

– Почти, – Иси хитро прищурился. – Осталось последнее испытание. Самое сложное.

– И какое же? – Она приготовилась к чему-то экстремальному.

– Ты должна сказать, что любишь футбол. Громко и чётко.

– Ни за что! – Гюля рассмеялась, толкая его в грудь. – Это уже за гранью человеческих возможностей, Исмаил!

– Тогда наказание удваивается, – он повалил её на подушки дивана, начиная нещадно щекотать.

– А-а-а! Стой! Перестань! – сквозь смех кричала она, пытаясь вырваться. – Ладно, ладно! Футбол — это... это... приемлемое времяпрепровождение для людей с избытком энергии!

– Не засчитано! – он продолжал атаку, пока Гюля окончательно не выбилась из сил.

В какой-то момент они просто замерли, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Гюля лежала под ним, её волосы разметались по дивану, глаза блестели от смеха и чего-то ещё, гораздо более глубокого.

– Я люблю тебя, придурок, – выдохнула она, прежде чем успела осознать свои слова.

Сердце Исмаила, казалось, пропустило удар. Он замер, вглядываясь в её лицо, словно проверяя, не шутит ли она. Но Гюля не смеялась. Она смотрела на него с той самой уязвимостью, которую так тщательно скрывала от всего мира.

– Повтори, – его голос сорвался на шепот.

– Нет, – она снова включила свою внутреннюю стерву, хотя на губах играла нежная улыбка. – Лимит искренности на сегодня исчерпан. Теперь твоя очередь извиняться за то, что ты такой... такой идеальный, что это бесит.

– Я извинюсь, – он прильнул к её шее, оставляя дорожку из жарких поцелуев. – Но по-своему.

Оставшаяся часть вечера прошла в той самой атмосфере, которую они никогда не покажут одногруппникам. Без свидетелей, без Марьям с её пикми-замашками, без косых взглядов Хады и Рауфа. На этой кухне, а потом и в гостиной, они были просто двумя подростками, которые нашли друг друга в хаосе взаимной неприязни.

Гюля поняла, что извинения — это не всегда слова. Иногда это разбитая кружка, которая заставляет тебя признать свою слабость. Иногда это огромная футболка, в которой ты чувствуешь себя дома. А иногда это просто возможность молчать вдвоём, зная, что тебя понимают без лишних слов.

– Знаешь, – сказала она позже, когда они уже лежали в темноте, укрывшись одним пледом. – Я всё равно куплю тебе ту кружку. Самую лучшую.

– Не надо, – Исмаил притянул её к себе, утыкаясь носом в её затылок. – У меня уже есть самое ценное, что можно было привезти из этой истории.

– Фу, как ванильно, – пробормотала она, закрывая глаза. – Иси, если ты сейчас начнешь цитировать статусы из пабликов, я всё-таки уйду спать в ванную.

– Спи уже, язва, – он усмехнулся, покрепче обнимая её. – Завтра в колледже у нас по плану очередной раунд «ненависти». Тебе понадобятся силы, чтобы придумать новую гадость про мою причёску.

– О, у меня уже есть список, – сонно отозвалась Гюля. – Пункт первый: ты слишком часто улыбаешься, когда смотришь на меня. Это портит мой имидж неприступной крепости.

– Я постараюсь быть мрачнее, – пообещал он, закрывая глаза. – Специально для тебя.

В эту ночь Гюля спала крепко, без кошмаров о Марьям и розовых ушках. Она знала, что завтра всё вернётся: сарказм, подъёбы, флирт на грани фола. Но теперь за каждым её язвительным словом будет стоять эта тишина их общей квартиры, запах разбитого фарфора и тепло рук Исмаила, который единственный знал, какая она на самом деле, когда маски сброшены.

И это было её самое лучшее извинение. Извинение перед самой собой за то, что так долго не позволяла себе быть просто любимой.