← Назад к обзору

ухх

Осколки, жажда и вишнёвый плен

– Проклятый вишнёвый сок... – Гюля разлепила веки и тут же зажмурилась от резкого солнечного света, который бесцеремонно врывался в комнату сквозь незашторенные окна.

Голова отозвалась такой пульсирующей болью, будто внутри её черепа футбольная команда Исмаила в полном составе устроила внеочередную тренировку, причём мячом служил её мозг. Она попыталась пошевелиться, но шею прострелило резкой судорогой.

– Ой... – прошипела она, прижимая ладонь к горлу. – Что это было? Танк? Или я вчера пыталась переспорить бетонную стену?

Гюля медленно села, кутаясь в огромное одеяло, и только в этот момент осознала две вещи. Во-первых, она была не в своей комнате с постерами и завалами книг, а в минималистичной, почти стерильной спальне Исмаила. Во-вторых, на ней была его футболка — та самая, серая, с едва уловимым запахом его парфюма и стирального порошка.

Она доползла до зеркала, стоявшего у шкафа, и едва не вскрикнула. Прямо под челюстью, на бледной коже шеи, красовалось яркое, багрово-фиолетовое пятно. Засос.

– Исмаил, ты... животное! – Гюля коснулась метки кончиками пальцев, и в памяти вспыхнули обрывки вчерашнего вечера: его хриплый голос, вкус текилы, то, как он прижимал её к столешнице на кухне. – Это же не скрыть никаким тональником. Хада меня живьём закопает от восторга, а Марьям просто лопнет, как перекачанный ботоксный шарик.

В этот момент дверь спальни тихо скрипнула. В проёме появился Иси — абсолютно бодрый, в спортивных штанах и с полотенцем на плече. Его волосы были влажными после душа, а на лице блуждала та самая самоуверенная ухмылка, которую Гюля мечтала стереть с первого дня знакомства.

– Проснулась, язва? – Он подошёл к ней, игнорируя её попытки прикрыться волосами. – Выглядишь так, будто вчера проиграла финал Лиги чемпионов со счётом десять-ноль.

– Ты... ты посмотри, что ты сделал! – Она указала на свою шею, стараясь придать голосу максимум негодования, хотя сердце предательски ускорило ритм. – Ты мне шею испортил! Я теперь похожа на жертву вампира-недоучки!

– Тебе идёт, – Исмаил внезапно сократил расстояние и, вместо того чтобы отпустить очередную колкость, обхватил её за талию, притягивая к себе. – По крайней мере, теперь ни у кого не возникнет лишних вопросов о том, чья ты.

Гюля замерла. Это было странно. Исмаил, который обычно держал дистанцию и обменивался с ней только словесными ударами, вдруг стал... тактильным. Он уткнулся носом в её макушку, вдыхая запах её волос, и его руки сжались чуть крепче.

– Пусти, – буркнула она, хотя сама не сделала ни единой попытки вырваться. – Иси, каникулы только начались, а ты уже ведёшь себя так, будто у тебя случился гормональный сбой. Где твой пафос? Где твоё «я тебя ненавижу, Гюля, ты портишь мне жизнь»?

– Я всё ещё это чувствую, – он отстранился, но лишь для того, чтобы поцеловать её в лоб. – Ты портишь мне жизнь. Но мне нравится этот беспорядок. Пошли на кухню, я сделал кофе. Тебе нужно прийти в себя, прежде чем ты начнёшь снова поливать мир своим сарказмом.

***

Первые дни каникул превратились в какой-то сюрреалистичный марафон. Исмаила словно подменили. Нет, он всё так же спорил с ней до хрипоты о том, какой фильм смотреть, и высмеивал её музыкальный вкус, но теперь каждый их спор заканчивался тем, что он притягивал её к себе, заставляя замолчать самым эффективным способом — поцелуем.

Гюля чувствовала себя разоружённой. Её главный щит — сарказм — давал осечку каждый раз, когда Иси внезапно обнимал её со спины, пока она листала ленту новостей, или когда он переплетал свои пальцы с её, пока они гуляли по вечернему парку, скрываясь от знакомых.

– Ты становишься слишком тактильным, футболист, – заметила она однажды, когда они сидели на его диване. – Если ты продолжишь в том же духе, я решу, что ты в меня влюбился, и мне придётся тебя бросить, чтобы не портить свою репутацию стервы.

– Бросай, – Исмаил усмехнулся, перебирая её пальцы. – Только сначала попробуй выбраться из моих объятий. У тебя на это уйдёт минимум пара часов, а к тому времени я придумаю новый способ тебя разозлить.

– Ты невыносим, – вздохнула она, утыкаясь лицом в его плечо.

– Взаимно, Гюля. Взаимно.

Но идиллия не могла длиться вечно. В один из дней, когда Исмаил ушёл в душ после утренней пробежки, Гюля почувствовала, что её горло превратилось в пустыню Сахару. Жажда была невыносимой — последствия вчерашнего острого ужина, который Иси заказал, чтобы «проверить её на прочность».

– Воды... – прохрипела она, заходя на кухню.

Она огляделась. На столе было пусто. Графин с водой стоял на самой верхней полке кухонного гарнитура, рядом с набором дорогих стеклянных кружек, которые Исмаил берёг как зеницу ока (подарок матери, кажется).

Гюля задрала голову. Полка была высоко. Слишком высоко для её роста в сто шестьдесят сантиметров.

– Ну конечно, – пробормотала она. – Дизайнеры этой кухни явно рассчитывали на семью баскетболистов. Иси, ты и здесь решил продемонстрировать своё превосходство?

Она оглянулась в поиске табуретки, но та была завалена какими-то спортивными журналами в углу. Лень и жажда боролись в ней ровно три секунды.

– Я справлюсь, – Гюля решительно подошла к шкафу.

Она встала на цыпочки, вытягивая руку вверх. Пальцы едва коснулись прохладного края полки. Ещё немного... Она почувствовала под подушечками пальцев гладкую поверхность любимой кружки Исмаила — той самой, из тонкого синего стекла.

– Попалась, – прошептала она, пытаясь зацепить кружку за ручку.

В этот момент за спиной раздался шум воды в душе, который внезапно прекратился. Гюля вздрогнула, её пальцы соскользнули. Кружка, вместо того чтобы послушно прыгнуть ей в руки, качнулась и, задев край полки, полетела вниз.

Звук разбитого стекла в тишине кухни прозвучал как выстрел.

– Чёрт! – Гюля отпрыгнула назад, но было поздно.

Синие осколки разлетелись по всему кафельному полу, сверкая в лучах солнца. Самый крупный из них замер прямо у её босых ног.

– Гюля? – Голос Исмаила раздался совсем рядом.

Он стоял в дверях кухни, обмотанный полотенцем, с каплями воды, стекающими по груди. Его взгляд мгновенно переместился с её испуганного лица на сверкающее месиво на полу.

– Это... это была мамина кружка? – спросил он тихо.

Гюля почувствовала, как внутри всё сжалось. Её привычный сарказм, который обычно выручал её в любой ситуации, сейчас казался абсолютно бесполезным.

– Иси, я... я просто хотела пить, – она сделала шаг назад, случайно задев пяткой один из мелких осколков. – Ай!

– Стой! Не двигайся! – Исмаил в два прыжка оказался рядом.

Он не кричал. Он не злился, как она ожидала. Вместо этого он подхватил её под мышки и буквально переставил на чистый участок пола у окна.

– Ты порезалась? – Его голос звучал обеспокоенно, он присел на корточки, осматривая её ступни.

– Ерунда, просто царапина, – Гюля попыталась отстраниться, чувствуя себя ужасно виноватой. – Иси, прости. Я куплю тебе новую. Пять новых. Десять. Любых, каких захочешь.

Исмаил поднял голову. В его глазах не было ярости, только странная, усталая нежность.

– Мне не нужны десять кружек, Гюля. Мне нужно, чтобы ты не пыталась строить из себя супермена, когда не достаёшь до полки. Почему ты меня не позвала?

– Потому что я не привыкла кого-то звать! – вспыхнула она, возвращаясь к привычной обороне. – Я сама справляюсь. Всегда. И вообще, это ты виноват, что вешаешь полки на уровне стратосферы!

Иси вздохнул, поднялся и, не говоря ни слова, снова притянул её к себе.

– Ты невыносимая, – прошептал он ей в макушку. – Даже когда виновата, умудряешься обвинить меня в гравитации и неправильной планировке квартиры.

– Это талант, – буркнула она в его грудь. – Не каждому дано.

– Посиди здесь, – он усадил её на подоконник. – Я уберу стекло. И не вздумай слезать, пока я не закончу. Если ты загонишь себе осколок в ногу, мне придётся везти тебя в больницу, а я не хочу объяснять врачам, почему моя девушка похожа на жертву кухонного бунта.

Гюля сидела на подоконнике, наблюдая, как этот самоуверенный, тактильный и внезапно такой заботливый футболист собирает осколки.

– Иси? – позвала она тихо.

– М-м? – Он не оборачивался, сосредоточенно сметая синее стекло в совок.

– На шее... засос почти прошел. Тебе придется постараться, если ты хочешь, чтобы Марьям завтра на нашей встрече в кафе снова впала в депрессию.

Исмаил замер, затем медленно повернулся к ней. На его лице снова расцвела та самая ухмылка — хищная, дерзкая и бесконечно любимая.

– Считай, что это вызов, язва. Считай, что это вызов.

Он подошел к ней, отставив совок в сторону, и Гюля поняла: каникулы обещают быть гораздо более бурными, чем она планировала. И, кажется, разбитая кружка была лишь началом их новой, совсем не похожей на прежнюю, войны. Войны, в которой никто не хотел побеждать, но каждый наслаждался процессом.

– Пить всё еще хочешь? – спросил он, нависая над ней и блокируя все пути к отступлению.

– Хочу, – выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. – Но, кажется, вода — это не то, что мне сейчас нужно.

– Умная девочка, – прошептал Иси, и его губы накрыли её, стирая остатки вишневого послевкусия и заменяя его чем-то гораздо более крепким и настоящим.

Гюля обхватила его за шею, забывая о разбитом стекле, о жажде и о том, что она вообще-то должна была его ненавидеть. В конце концов, правила игры изменились. И теперь на этой кухне, среди осколков маминой кружки и солнечных зайчиков, она официально признавала своё поражение.

Поражение, которое на вкус было слаще любой победы.

***

Вечер того же дня застал их в небольшом кафе, где они договорились встретиться с Хадой и Рауфом. И, разумеется, Марьям не могла упустить шанс «случайно» оказаться рядом.

Гюля сидела вполоборота, нарочно подставив под свет ламп свою шею, где красовалось свежее, ещё более яркое пятно. Она лениво помешивала ложечкой свой латте, наблюдая, как Марьям, облачённая в ярко-жёлтый сарафан (видимо, сегодня она косплеила одуванчик), медленно бледнеет.

– Иси-и-и, – протянула Марьям, её голос дрожал от едва сдерживаемого негодования. – А что это у Гюли на шее? Это... это аллергия? Выглядит просто ужасно! Тебе стоит быть осторожнее, вдруг это заразно?

Исмаил, который в этот момент как раз закинул руку Гюле на плечо, притягивая её ближе к себе, даже не повёл бровью.

– Это не аллергия, Марьям, – спокойно ответил он, бросив на Гюлю взгляд, полный потаённого смысла. – Это побочный эффект общения с очень... тактильными людьми. Тебе не стоит беспокоиться, это передаётся только через очень тесный контакт.

Рауф прыснул в свой стакан, а Хада одобрительно подмигнула подруге под столом.

– Тактильный контакт? – Марьям округлила глаза, её губы обиженно задрожали. – Но Иси, ты же всегда говорил, что любишь... чистоту и порядок! А это выглядит так... неопрятно!

– Знаешь, Марьям, – Гюля наконец подала голос, её сарказм зазвучал с новой силой. – В жизни есть вещи гораздо более неопрятные, чем пара пятен на коже. Например, твоя попытка втиснуться в чужую жизнь с грацией бегемота в посудной лавке. Кстати, о лавках... Иси, мы же завтра пойдём покупать новую кружку?

Исмаил усмехнулся и, к полному ужасу Марьям, поцеловал Гюлю прямо в висок, на глазах у всех.

– Обязательно, язва. Обязательно. Выберем самую высокую полку, чтобы у тебя был повод почаще меня звать.

Марьям издала звук, похожий на сдувающийся шарик, и, резко вскочив, бросилась к выходу, едва не сбив официанта.

– Один — ноль в нашу пользу, – прошептала Хада, наклоняясь к Гюле. – Ты видела её лицо? Она теперь неделю будет лечиться ромашковым чаем и аффирмациями о «внутренней красоте».

– Главное, чтобы она не начала лечиться новыми розовыми аксессуарами, – Гюля откинулась на спинку стула, чувствуя на своём плече тёплую тяжесть руки Исмаила. – А то мой эстетический вкус этого не выдержит.

– Твой эстетический вкус сейчас занят более важными делами, – Иси наклонился к её уху. – Например, обдумыванием того, как ты будешь извиняться за разбитую кружку сегодня вечером.

– Я уже извинилась! – возмутилась она, хотя в глазах плясали чертики.

– Недостаточно, – отрезал он. – У меня есть пара идей по поводу компенсации. И поверь, они тебе не понравятся... или, наоборот, очень понравятся.

Гюля только закатила глаза, но внутри неё всё пело. Каникулы продолжались. И, глядя на Исмаила, она понимала: их маленькая война превратилась в нечто гораздо более сложное и захватывающее. Нечто, для чего у неё пока не было слов в её саркастичном словаре, но что она была готова изучать день за днём. Осколок за осколком. Поцелуй за поцелуем.