← Назад к обзору

ухх

Метки, ложь и утреннее похмелье

Солнечный луч беспардонно ворвался в комнату через щель в шторах, разрезая полумрак и попадая прямо Гюле в глаз. Она поморщилась, пытаясь зарыться глубже в подушку, но наткнулась на что-то твердое, теплое и мерно вздымающееся. Память возвращалась рывками, как кадры из старой кинопленки: громкий хохот друзей Исмаила, липкий страх на кухне, его собственническое «она моя» и... продолжение, от которого до сих пор покалывало кончики пальцев.

Гюля осторожно приоткрыла один глаз. Прямо перед её носом была широкая грудь Исмаила. Он спал, раскинувшись на кровати, и во сне его лицо казалось непривычно спокойным, лишенным той вечной дерзкой ухмылки, которая обычно бесила её до зуда в кулаках.

– Черт, – едва слышно прошептала она, осознавая масштаб катастрофы.

Она, Гюля, королева сарказма и главная ненавистница футбольных фанатиков, провела ночь в объятиях самого главного раздражителя в своей жизни. И, судя по ноющей боли в губах, ей это чертовски понравилось.

Она попыталась аккуратно выпутаться из его рук, но Исмаил, даже не открывая глаз, притянул её ближе, глухо прорычав что-то невнятное.

– Куда собралась, мелочь? – его голос после вчерашнего (и литров водки, и криков) был похож на хруст гравия под колесами.

– Собралась спасать свою репутацию, пока ты окончательно не превратил её в руины, – огрызнулась она, хотя сердце предательски ускорило ритм. – Пусти, Иси. У меня каникулы, мне нужно домой, подальше от твоего перегара и эгоизма.

Исмаил наконец открыл глаза. Шатеновые пряди упали ему на лоб, и он лениво улыбнулся, глядя на неё.

– Мой эгоизм вчера тебя вполне устраивал. И перегар тоже.

– Это был порыв милосердия, – Гюля всё-таки высвободилась и села на кровати, поправляя растрепанные черные волосы. – Ты был пьян в хлам, я просто не хотела, чтобы ты захлебнулся собственной важностью в одиночестве. Чистая благотворительность, не обольщайся.

Она встала и подошла к зеркалу, стоявшему у шкафа. Взглянув на свое отражение, она замерла. На бледной коже шеи, прямо под челюстью, красовалось яркое багровое пятно. Метка. Та самая, о которой он так уверенно заявил своим друзьям.

– Исмаил! – Гюля резко обернулась, указывая пальцем на шею. – Это что за художественная самодеятельность? Ты мне шею чуть не прокусил! Как я, по-твоему, должна это объяснять Хаде? Или, не дай бог, Марьям увидит? Она же захлебнется в собственных слезах, а я не хочу быть причиной экологической катастрофы.

Исмаил приподнялся на локтях, с нескрываемым удовольствием рассматривая результат своих трудов.

– Скажи, что это производственная травма. Мы же проект делали? Вот, перетрудилась. А Марьям... пусть смотрит. Полезно для профилактики её «невинных» взглядов.

Гюля закатила глаза, лихорадочно соображая. Ей нужно было срочно выстроить линию обороны.

– Слушай сюда, футболист. Ничего не было. Ты перебрал, я перенервничала из-за твоих неадекватных друзей. Всё, что произошло ночью — это побочный эффект дешевой водки и твоего пьяного бреда. Я скажу всем, что ты просто отключился, а я спала в другой комнате. Понял?

Исмаил медленно встал с кровати. Он был в одних спортивных штанах, и Гюля невольно зацепилась взглядом за рельеф его пресса. Черт бы побрал этот спорт и эти ежедневные тренировки.

– Ты можешь говорить что угодно, Гюля, – он подошел к ней вплотную, заставляя её вжаться спиной в шкаф. – Но мы оба знаем, что я был не настолько пьян, чтобы не помнить, как ты впивалась ногтями в мою спину.

– Это были судороги от скуки! – выпалила она, чувствуя, как краснеет.

– Да неужели? – он наклонился к самому её уху, обдавая теплым дыханием. – Тогда почему ты всё еще здесь, а не бежишь к выходу?

Гюля замолчала, пытаясь придумать колкость, которая бы его уничтожила, но мозг отказывался выдавать что-то остроумное. Она действительно не уходила. В этом доме, несмотря на вчерашний хаос, ей было странно... спокойно? Нет, это слишком слабое слово. Ей было правильно.

– У меня каникулы, – наконец буркнула она, отводя взгляд. – Мне лень тащиться через весь город. Останусь здесь еще на пару часов, пока ты не протрезвеешь окончательно и не станешь снова невыносимым.

– Я и так невыносим, – Исмаил ухмыльнулся и потрепал её по волосам. – Ладно, «благотворительный фонд помощи футболистам», иди на кухню. Я сейчас душ приму и что-нибудь сообразим пожрать.

Гюля вышла из комнаты, стараясь идти уверенно, хотя ноги всё еще слегка подкашивались. На кухне царил предсказуемый беспорядок: пустые бутылки, рюмки, остатки какой-то закуски. Она поморщилась и начала машинально собирать мусор. В голове крутились мысли о том, как она будет врать Хаде.

«Да ладно, Хада поймет. Или поржет. Скорее всего, второе», – подумала Гюля, вытирая стол.

В этот момент зазвонил её телефон, оставленный на кухонной стойке. На экране высветилось имя: «Хада (Зло во плоти)».

– О, помяни черта, – пробормотала Гюля и приняла вызов.

– Ну что, выжившая? – голос подруги так и сочился любопытством. – Как проект? Иси еще жив или ты придушила его подушкой во сне? Рауф пишет, что они вчера знатно погуляли у него.

Гюля мельком взглянула в сторону ванной, откуда доносился шум воды.

– Проект в процессе, – максимально будничным тоном ответила она. – Исмаил вчера так набрался со своими дружками, что едва дополз до кровати. Пришлось остаться, потому что этот придурок закрыл дверь на все замки и уснул прямо на ключах.

– Да ладно? – Хада явно не поверила. – А чего голос такой осипший? И почему ты до сих пор там, если сейчас уже полдень?

– Потому что я жду, когда этот овощ проснется и отдаст мне сумку, – соврала Гюля, не моргнув и глазом. – Он пьяный — это просто нечто. Нес какую-то чушь про «метки», «своих девчонок»... Короче, бредил парень. Ничего серьезного.

– Ну-ну, – протянула Хада. – Смотри, Гюля, а то Марьям уже вовсю строчит в общую группу, спрашивает, почему Иси не отвечает на её утренние селфи.

– Передай ей, чтобы засунула свои селфи в то место, где у неё должен быть мозг, – огрызнулась Гюля. – Всё, давай, я скоро буду.

Она сбросила вызов и тяжело выдохнула. Врать было легко, но внутри росло странное чувство вины перед самой собой. Она всегда была честной в своей ненависти к Исмаилу. А теперь эта ненависть дала трещину, в которую просачивалось что-то пугающе теплое.

Шум воды прекратился. Через пару минут на кухню вошел Исмаил, уже свежий, с мокрыми волосами и в чистой футболке. Он выглядел так, будто и не было вчерашней литровой дозы водки.

– С кем болтала? – спросил он, открывая холодильник.

– С Хадой. Сказала ей, что ты вчера был в состоянии нестояния и я просто жду ключи, – Гюля присела на стул, подтянув колени к подбородку.

Исмаил достал яйца и сковородку, обернувшись к ней с прищуром.

– Значит, «ничего серьезного»?

– Абсолютно, – подтвердила она, хотя взгляд невольно скользнул к его губам.

– Ну-ну.

Он начал готовить завтрак, и в тишине кухни это выглядело на удивление по-домашнему. Гюля наблюдала за его движениями — уверенными, точными. В футболе он был таким же: видел поле, знал, куда бить. Сейчас он, кажется, тоже видел всё наперед.

– Слушай, Иси, – заговорила она спустя пару минут. – Твои друзья... они реально подумали, что мы... ну, ты понимаешь.

– А тебе не плевать, что они подумали? – он не оборачивался.

– Мне — да. Но ты же знаешь, как быстро разлетаются слухи. Завтра весь универ будет гудеть, что ты приручил «злую Гюлю».

Исмаил выключил плиту и переложил яичницу на тарелки. Он поставил одну перед ней, а вторую взял себе, усаживаясь напротив.

– Пусть гудят. Тебе ли не пофиг на мнение стада? Ты же у нас выше этого. Сарказм, подколы, буллинг — твоя броня. Или ты боишься, что броня дала трещину?

Гюля взяла вилку, ковыряя еду.

– Я ничего не боюсь. Просто не хочу лишних проблем. Особенно с Марьям и её свитой.

– Марьям я возьму на себя, – коротко бросил он. – Если она хоть слово скажет в твой адрес, я лично объясню ей, куда ей стоит пойти со своими претензиями.

Гюля замерла с вилкой в руке. Это было сказано так просто и так серьезно, что у неё на мгновение перехватило дыхание.

– Ты сейчас меня защищаешь? – она вскинула бровь, пытаясь вернуть привычный тон. – О боже, Иси, ты точно не перепутал меня со своим футбольным мячом? Такая трогательная забота.

– Ешь давай, язва, – он усмехнулся, но в глазах промелькнуло что-то теплое. – Пока я не передумал и не выставил тебя за дверь.

После завтрака они всё-таки сели за проект. Это выглядело комично: Гюля с ноутбуком на коленях, пытающаяся сосредоточиться на теме маркетинга, и Исмаил, который каждые пять минут отвлекал её, закидывая ноги ей на колени или пытаясь прочитать, что она пишет.

– Иси, если ты не уберешь свои копыта, я вставлю в проект главу о том, почему футболисты — это тупиковая ветвь эволюции, – пригрозила она, толкая его ногой.

– Ты не посмеешь. Препод — фанат «Реала», он тебе сразу неуд влепит.

– Ради того, чтобы тебя унизить, я готова на любые жертвы.

Они препирались еще час, пока Гюля наконец не закрыла ноутбук.

– Всё, база готова. Остальное доделаем в универе. Мне пора.

Она начала собирать вещи, чувствуя, как внутри нарастает странная тревога. Уходить не хотелось. Это было глупо, иррационально, совершенно не в её стиле.

Исмаил проводил её до двери. В прихожей он снова стал тем самым уверенным и слегка наглым парнем, которого она знала.

– Значит, «ничего серьезного», да? – повторил он её слова, опираясь рукой о стену рядом с её головой.

Гюля посмотрела на него снизу вверх. Она была намного ниже, и эта разница в росте сейчас казалась ей особенно ощутимой.

– Ничего, – твердо сказала она, хотя сердце колотилось где-то в горле.

– Тогда почему ты всё еще носишь мою футболку? – он кивнул на её одежду.

Гюля опустила взгляд. Действительно, она так и осталась в его огромной черной футболке, которую надела утром, потому что её собственная была безжалостно измята.

– Ой, – она смутилась, что бывало крайне редко. – Я... я просто забыла. Сейчас переоденусь.

– Оставь, – он перехватил её руку. – Тебе идет. Будет мне напоминанием, что ты у меня в долгу.

– Мечтай, Иси, – она вырвала руку, но улыбнулась. – В долгу я не остаюсь. Жди ответку в понедельник.

Она вышла из квартиры, чувствуя на себе его взгляд, пока дверь не закрылась. Спускаясь по лестнице, Гюля достала зеркальце и еще раз посмотрела на метку на шее. Она знала, что завтра в университете ей придется выдержать настоящий шторм. Знала, что Марьям будет метать молнии, а Хада — строить теории заговора.

Но, поправляя воротник огромной футболки, пахнущей парфюмом Исмаила, Гюля поймала себя на мысли, что ей абсолютно всё равно. Впервые в жизни её сарказм был бессилен против того, что она чувствовала.

– Ничего серьезного, да? – прошептала она самой себе, выходя на залитую солнцем улицу. – Ну-ну, Гюля. Кого ты пытаешься обмануть?

Она знала: эта катка только началась. И, судя по всему, счет был явно не в её пользу. Но проигрывать такому сопернику, как Исмаил, было... чертовски азартно.