Урок чего то нового для Майкла.
Чернильное сердце альбиноса
Прошло пять лет, и мир вокруг них вращался с безумной скоростью. Для миллионов людей Майкл Джексон стал идолом, недосягаемым королем, чьи шаги по сцене казались магией. Но для Джоффри Риэля он оставался тем самым парнем, который по вечерам в Хейвенхерсте снимал свою «броню» из грима и долго смотрел на свои руки, пытаясь примириться с тем, что его тело решило стать двухцветным.
Их дружба превратилась в нечто монолитное. Джо стал для Майкла тихой гаванью, человеком-скалой, о которую разбивались волны сплетен, давления семьи и бесконечного одиночества славы. Майкл ценил эту преданность выше любых наград, не подозревая, какой ценой она дается Джоффри.
Джо, которому исполнилось двадцать пять, научился виртуозно скрывать бурю внутри. Его любовь к Майклу была подобна его альбинизму — врожденная, неизлечимая и выделяющая его из толпы. Он любил в Майкле всё: его тихий смех, его привычку кусать губы, когда он задумывался над новой мелодией, и даже те самые пятна витилиго, которые Майкл всё еще прятал от мира, но больше не прятал от него.
В тот вечер Майкл работал в своей домашней студии. Джоффри, как обычно, был рядом, читая книгу в углу, пока Майкл спорил с техниками по телефону о наложении звуковых дорожек. Когда Майкла вызвали вниз — приехал кто-то из братьев с важным разговором — Джоффри решил, что это подходящий момент, чтобы сходить на кухню за водой. В спешке он захватил свои вещи, но маленький, обтянутый потертой черной кожей блокнот выскользнул из кармана его пиджака и бесшумно приземлился на ковер под журнальным столиком.
Майкл вернулся через полчаса. Он выглядел уставшим — разговоры с семьей всегда высасывали из него силы. Джо в комнате не было, видимо, он ушел в гостевое крыло или гулял по саду. Майкл вздохнул, сбросил туфли и подошел к дивану, намереваясь просто посидеть в тишине.
Именно тогда он его и заметил. Маленький черный прямоугольник на фоне яркого персидского ковра.
– Джо, ты вечно что-то теряешь, – негромко пробормотал Майкл с теплой улыбкой.
Он наклонился, чтобы поднять вещь. Блокнот был старым, с пожелтевшими краями страниц. Майкл не собирался его открывать — приватность была для него священна. Но когда его пальцы коснулись обложки, блокнот, словно живое существо, выскользнул из рук. Он упал на пол, раскрывшись ровно посередине.
Майкл замер, собираясь поднять его, но его взгляд зацепился за знакомый почерк — острый, размашистый, почти каллиграфический. И за свое имя.
«...сегодня он снова смотрел в зеркало с такой ненавистью, что мне хотелось разбить это стекло. Он не понимает, что каждое его белое пятно — это место, куда я хочу прикоснуться губами. Если бы я только мог забрать его боль себе. Моя кожа и так белая, она бы вынесла этот груз, а он... он рожден для золота и солнца. Мой Майкл. Мой прекрасный, пятнистый ангел, который боится собственной тени».
Дыхание Майкла перехватило. Сердце, до этого бившееся ровно, пропустило удар, а затем зачастило, как у испуганной птицы. Он опустился на колени прямо на ковер, не в силах отвести глаз от строк.
– О боже... – выдохнул он.
Он знал, что должен закрыть блокнот. Это было вторжение, преступление против их дружбы. Но пальцы сами перелистнули страницу.
«Сон был таким отчетливым, что я проснулся от собственного крика, застрявшего в горле. Мы были в Хейвенхерсте, и грима не было. Совсем. Я касался его лица, и мои пальцы казались серыми на фоне его чистоты. В этом сне я признался ему. Я сказал, что люблю его не как друга, не как фаната, а как мужчина любит единственную женщину — или единственного человека на земле. Он смеялся. Не зло, нет, Майкл не умеет быть злым. Он просто не верил. Как я могу заставить его поверить, что его "уродство" — это моя религия?»
Майкл почувствовал, как к горлу подступил ком. Он читал о своих руках, о своей шее, о том, как Джоффри втайне любовался им, когда Майкл засыпал на диване во время прослушивания демо-записей. Там были описаны чувства такой глубины и такой... почти религиозной преданности, что Майклу стало страшно.
Он всегда считал Джо своим якорем. Своим единственным нормальным другом. А оказалось, что всё это время он жил в эпицентре вулкана, который Джоффри сдерживал титаническим усилием воли.
Дверь тихо скрипнула. Майкл вздрогнул и резко обернулся, всё еще сжимая блокнот в руках.
На пороге стоял Джоффри. Его фиолетовые глаза в полумраке комнаты казались почти черными. Он увидел Майкла на коленях, увидел раскрытые страницы, и вся краска, которая еще оставалась на его бледном лице, мгновенно исчезла.
Они молчали несколько секунд, которые показались вечностью. Тишина в комнате стала густой и липкой.
– Майкл, – голос Джоффри надломился. Это был не голос уверенного парня со стальным характером, а звук чего-то разбивающегося.
Майкл медленно поднялся, не выпуская блокнот из рук. Его лицо, покрытое вечерним слоем грима, который уже начал немного стираться, было непроницаемым.
– Ты оставил это, – тихо сказал Майкл. – Он упал. Я не хотел... я просто хотел поднять.
Джоффри сделал шаг назад, его ладони судорожно сжались в кулаки.
– Ты прочитал, – это не был вопрос. Это был смертный приговор. – Ты прочитал всё.
– Джо, я... – Майкл сделал шаг навстречу, но Джоффри снова отступил, словно Майкл был охвачен пламенем.
– Не надо, – выставил руку вперед альбинос. Его голос дрожал от невыносимого стыда. – Пожалуйста, Майкл. Не говори ничего. Я знаю, что это мерзко. Я знаю, что я нарушил всё. Ты доверял мне, ты пускал меня в свой дом, а я... я смотрел на тебя как... как на гребаную святыню и писал этот бред.
– Это не бред, – перебил его Майкл, его голос окреп. – Джо, послушай меня.
– Нет, это я должен был сказать это пять лет назад или не говорить никогда! – Джоффри сорвался на крик, и в его глазах блеснули слезы. – Мои родители были правы, я дефектный. Не из-за кожи, а из-за того, что внутри. Я люблю тебя так, что мне больно дышать в одной комнате с тобой. Я смотрю, как ты мажешь себя этой краской, и хочу кричать, потому что ты прячешь то, что я боготворю!
Майкл замер, пораженный этой вспышкой. Он никогда не видел Джоффри таким — сорвавшимся, обнаженным в своей боли. Стальной характер дал трещину, и из нее хлынула лава.
– Ты правда считаешь это... красивым? – Майкл указал на свое лицо, на свои руки. – Эти записи... ты писал, что хочешь касаться моих пятен. Ты не лгал? Ты не писал это из жалости?
Джоффри горько усмехнулся, вытирая щеку тыльной стороной ладони.
– Жалость? Майкл, ты самый могущественный человек, которого я знаю. Ты меняешь мир. Как я могу тебя жалеть? Я восхищаюсь тобой. Каждым дюймом. Каждой клеткой, которая потеряла цвет, потому что она стала прозрачной, чтобы я мог видеть твою душу.
Майкл медленно подошел к столу и положил блокнот. Его движения были осторожными. Он подошел к Джоффри почти вплотную. Тот стоял, опустив голову, ожидая, что сейчас его попросят уйти. Ожидая конца их дружбы.
Вместо этого он почувствовал тонкие, прохладные пальцы на своем подбородке. Майкл заставил его поднять голову.
– Пять лет, Джо, – прошептал Майкл. – Пять лет ты носил это в себе. Почему ты не сказал?
– Потому что я боялся тебя потерять, – честно ответил Джоффри, глядя в карие глаза напротив. – Я провинциальный парень, альбинос-изгой. А ты... ты солнце. Солнце не замечает звезд, которые светят рядом.
Майкл грустно улыбнулся.
– Солнце очень одиноко, Джо. Ему очень холодно там, наверху. И иногда оно готово отдать всё свое сияние за то, чтобы кто-то просто полюбил его не за свет, а за его пятна.
Майкл медленно потянулся к лицу. Он взял салфетку, лежавшую на столике рядом, и одним резким движением стер слой грима со щеки, обнажая рваный край белого пятна, уходящего к уху.
– Смотри на меня, – приказал он тихо. – Без масок. Ты сказал в своем блокноте, что хочешь коснуться.
Джоффри затаил дыхание. Его рука, бледная и дрожащая, медленно поднялась. Он боялся, что это очередная ловушка его воображения, но кожа Майкла под его пальцами была реальной — теплой, чуть бархатистой. Граница между темным и светлым ощущалась только визуально, но для Джо это была священная черта.
– Ты прекрасен, – выдохнул Джоффри, и его голос был полон такого благоговения, что у Майкла перехватило дыхание. – Ты даже не представляешь, насколько.
Майкл прикрыл глаза, прижимаясь щекой к ладони друга. Впервые за долгое время он не чувствовал себя «сломанным». Впервые чья-то любовь не требовала от него быть идеальным продуктом шоу-бизнеса.
– Те постыдные сны, о которых ты писал... – Майкл открыл глаза, и в них промелькнуло лукавство, смешанное с глубокой нежностью. – Они действительно были такими постыдными?
Джоффри вспыхнул, его лицо стало розовым — редкое зрелище для альбиноса.
– Я... я не должен был это писать. Это было слишком личным.
– Джо, – Майкл взял его вторую руку и приложил к своей груди, туда, где под тонким шелком рубашки неистово билось сердце. – Я всю жизнь живу под прицелом камер. Все хотят от меня кусочек. Но никто никогда не хотел моих «дефектов». Ты — единственный, кто увидел в них ценность.
Он сделал паузу, подбирая слова.
– Я не знаю, смогу ли я прямо сейчас стать тем, о ком ты мечтаешь в своих снах. Я слишком долго строил стены вокруг себя. Но я знаю одно: я не хочу, чтобы ты уходил. И я не хочу, чтобы ты больше прятал этот блокнот.
Джоффри посмотрел на свои руки на теле Майкла. Контраст был поразительным: его абсолютная белизна и хаотичные узоры на коже Майкла создавали причудливую картину.
– Ты не прогонишь меня? – тихо спросил Джо.
– Никогда, – Майкл обнял его, утыкаясь носом в белоснежные волосы, пахнущие каким-то аптечным шампунем и дождем. – Ты мой единственный настоящий свидетель, Джо. Ты видел меня всяким. Если ты всё еще любишь меня после всего, что видел... значит, я действительно чего-то стою.
Джоффри обнял его в ответ, сжимая пальцы на спине Майкла. Стальной стержень внутри него окончательно размяк, превратившись в чистое, незамутненное счастье. Он понимал, что впереди у них еще много трудностей — страхи Майкла, его комплексы, навязанные отцом, безумие внешнего мира. Но теперь между ними не было тайны, которая выжигала его изнутри.
– Знаешь, – прошептал Джоффри, не отпуская его, – на той странице, которую ты прочитал, не было самого главного.
– И что же это? – Майкл чуть отстранился, заглядывая ему в лицо.
Джоффри улыбнулся — впервые за этот вечер искренне и открыто.
– Там не было написано, что я буду любить тебя, даже если ты завтра проснешься абсолютно белым или снова станешь полностью черным. Цвет — это просто игра света, Майкл. А я люблю то, что светится изнутри.
Майкл рассмеялся — тем самым звонким, детским смехом, который он открывал только для самых близких. Он взял блокнот со стола и протянул его Джоффри.
– Пиши дальше, Джо. Только теперь не прячь его под журнальным столиком. Если тебе снова приснится тот сон... просто расскажи мне его за завтраком.
Джоффри принял блокнот, чувствуя, как тяжесть, которую он нес пять лет, окончательно исчезла. В комнате Хейвенхерста снова воцарилась тишина, но теперь она не была гнетущей. Это была тишина понимания, тишина двух душ, которые наконец-то нашли способ говорить без слов.
За окном луна освещала сад, и в этом призрачном свете не было различий между черным и белым. Были только тени и свет, переплетенные в вечном танце — точно так же, как судьбы двух парней, стоявших посреди комнаты, держась за руки.