Урок чего то нового для Майкла.
Зеркало без амальгамы
Утро в Хейвенхерсте наступило не с резким звонком будильника, а с мягким прикосновением солнечного луча, который пробился сквозь тяжелые бархатные портьеры и лег прямо на переносицу Майкла. Он поморщился, чувствуя непривычную тяжесть на своем плече, и медленно открыл глаза.
Первое, что он увидел — это копна белоснежных волос, рассыпавшихся по его груди. Джоффри спал глубоко и спокойно, его лицо, обычно сосредоточенное и даже суровое, сейчас разгладилось. В утреннем свете его кожа казалась почти жемчужной, лишенной всякого изъяна, кроме едва заметной сеточки сосудов у висков.
Майкл замер, боясь пошевелиться. В голове всплыли обрывки вчерашней ночи: признания, блокнот, прикосновения, которые выжгли на его душе новое понимание самого себя. Он посмотрел на свою руку, лежащую поверх одеяла. На темно-коричневом фоне отчетливо выделялось крупное белое пятно, похожее на очертания неведомого материка. Раньше этот вид вызвал бы у него приступ тошноты и желание немедленно бежать в ванную за гримом. Сейчас же он вспомнил, как Джоффри целовал этот «материк», шепча, что это — его личная карта сокровищ.
Джо пошевелился и открыл глаза. Его фиолетовый взгляд, еще подернутый дымкой сна, сфокусировался на Майкле. Секундное замешательство сменилось теплой, осознанной улыбкой.
– Доброе утро, – прохрипел Джоффри, приподнимаясь на локте. – Я боялся, что проснусь, а это окажется очередным сном из моего блокнота.
Майкл улыбнулся в ответ, чувствуя, как внутри разливается тепло.
– Как видишь, я всё еще здесь. И я всё еще... такой.
Джоффри нахмурился, его рука скользнула по щеке Майкла, стирая невидимую пылинку.
– «Такой» — это какой? Прекрасный? Единственный? Майкл, ты обещал, что мы больше не будем использовать слова-паразиты для описания твоей внешности.
– Прости, – Майкл рассмеялся, и этот смех был чистым, лишенным его обычной сценической осторожности. – Просто... сегодня нам нужно в студию. Билл уже, наверное, ждет у ворот.
Джоффри сел в кровати, его обнаженная спина казалась ослепительно белой на фоне темного изголовья. Он обернулся к Майклу, и его взгляд стал серьезным.
– Ты собираешься нанести грим?
Майкл опустил глаза. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Мир за пределами этой комнаты не знал о том, что произошло ночью. Мир всё еще ждал безупречного Короля, человека без изъянов, чья кожа должна была быть либо идеально черной, либо идеально ровной.
– Ты же знаешь, я не могу иначе, Джо, – тихо произнес Майкл. – Люди... они уничтожат меня. Пресса превратит мою болезнь в цирк. Они скажут, что я отбеливаюсь, что я ненавижу свою расу. Они не поймут, что я просто теряю себя по кусочкам.
Джоффри встал и подошел к окну, резко отдернув штору. Комнату залил яркий свет.
– Я не прошу тебя выходить так к камерам, Майкл. Я не самоубийца и не хочу, чтобы тебя растерзали. Но... – он обернулся, его фиолетовые глаза сверкнули сталью. – Пообещай мне, что когда мы вернемся сюда, ты смоешь это всё сразу. Что здесь, за этими воротами, ты будешь дышать.
– Обещаю, – Майкл поднялся и подошел к нему, обнимая сзади. – Здесь я буду только твоим «пятнистым ангелом».
Подготовка к выходу заняла два часа. Джоффри сидел в кресле в ванной комнате, наблюдая, как Майкл привычными, почти механическими движениями наносит плотный слой светлого тонального крема. Это было похоже на ритуал погребения — слой за слоем живая, настоящая кожа Майкла исчезала под маской.
– Это больно? – вдруг спросил Джо.
– Что именно? – Майкл замер с кистью в руке.
– Видеть, как ты исчезаешь. Физически это не больно, я знаю. Но там, внутри... когда ты закрашиваешь последнее пятно, ты чувствуешь, что предаешь себя?
Майкл долго молчал, глядя на свое отражение.
– Я чувствую, что надеваю доспехи, Джо. Без них я просто голый человек под обстрелом. Мой отец научил меня, что шоу-бизнес — это война. А на войне нельзя показывать раны. Витилиго — это моя открытая рана.
– Твой отец был глубоко несчастным человеком, если считал, что любовь можно заслужить только совершенством, – отрезал Джоффри. – Пойдем. Билл сигналит уже третий раз.
В студии царила привычная суета. Звукорежиссеры, ассистенты, музыканты — все вращались вокруг Майкла, как планеты вокруг солнца. Джоффри, как всегда, держался в тени, устроившись на высоком стуле в углу аппаратной. Его присутствие было незаметным для остальных, но Майкл постоянно искал его взгляд сквозь стекло вокальной кабины.
В середине сессии, когда Майкл делал перерыв, в студию без предупреждения вошел Фрэнк Дилео, его менеджер. Он выглядел обеспокоенным, сжимая в руке свежий выпуск таблоида.
– Майкл, нам нужно поговорить, – Фрэнк кивнул в сторону небольшого кабинета.
Майкл бросил быстрый взгляд на Джо. Тот едва заметно кивнул, подбадривая его.
Разговор длился долго. Когда Майкл вышел, он выглядел бледнее обычного — даже сквозь слой грима было видно, что он расстроен.
– Что случилось? – Джоффри подошел к нему, как только они остались одни в коридоре.
– Сплетни, Джо. Кто-то из обслуживающего персонала в прошлом отеле проговорился, что видел пятна на моих руках. Газеты уже строчат статьи о «загадочной болезни» и о том, что я схожу с ума. Фрэнк настаивает на официальном заявлении, но он хочет, чтобы мы сказали, будто это просто аллергия или проблемы с освещением.
Джоффри почувствовал, как внутри него закипает ярость. Его рука непроизвольно сжалась в кулак.
– Опять ложь, Майкл? Ты хочешь кормить их ложью, пока она не задушит тебя самого?
– А что мне делать, Джо?! – голос Майкла сорвался на шепот, полный отчаяния. – Выйти и сказать: «Привет, я Майкл Джексон, и я превращаюсь в леопарда»? Ты представляешь, что начнется?
– Я представляю, что ты наконец-то сможешь спать спокойно! – Джоффри сделал шаг вплотную к нему, игнорируя то, что их могут увидеть. – Ты не леопард. Ты человек с аутоиммунным заболеванием. Это не стыдно. Стыдно прятаться, как преступник, за то, в чем ты не виноват.
– Ты не понимаешь... – Майкл попытался отвернуться, но Джо перехватил его лицо ладонями.
– Нет, это ты не понимаешь. Я альбинос, Майкл. Мои родители-фанатики пытались «вылечить» мою кожу молитвами и постами. Они считали, что я — ошибка природы. И я верил им, пока не встретил тебя. Ты помог мне найти сестру, но на самом деле ты помог мне найти себя. А теперь я смотрю, как ты позволяешь этим стервятникам диктовать тебе, как выглядеть.
Майкл смотрел в фиолетовые глаза Джо, и в них он видел отражение своей силы, а не своей слабости.
– Ты думаешь, я должен сказать правду? – спросил он дрожащим голосом.
– Я думаю, ты должен перестать бояться самого себя, – ответил Джоффри. – Не обязательно завтра. Не обязательно всем сразу. Но начни с того, чтобы не позволять им называть твою красоту «аллергией».
Вечер прошел в напряженном молчании. Когда они вернулись в Хейвенхерст, Майкл сразу ушел в свою спальню. Джоффри не пошел за ним, решив дать ему время. Он сидел в библиотеке, бесцельно перелистывая свой блокнот. Те записи, которые он делал раньше, теперь казались ему предвестниками бури. Он понимал, что его любовь к Майклу — это не только нежность и страсть, но и ответственность. Он должен был стать тем зеркалом, в котором Майкл увидит правду, даже если эта правда будет болезненной.
Дверь библиотеки открылась около полуночи. Майкл стоял на пороге в одном халате. Его лицо было абсолютно чистым. Без грима пятна витилиго казались ярче под холодным светом люстры. Одно из них, в форме звезды, располагалось прямо над правой бровью.
– Я смыл его, Джо, – сказал Майкл. Его голос был тихим, но в нем слышалась новая, непривычная нотка. – Смыл всё до последнего грамма.
Джоффри поднялся и медленно подошел к нему.
– И как ты себя чувствуешь?
– Словно я сбросил кожу, которая была мне мала, – Майкл подошел к большому зеркалу в золоченой раме, стоявшему у стены. Он долго смотрел на себя, прикасаясь к белым участкам на щеках. – Это всё еще пугает меня. Я смотрю и не узнаю того парня из «Jackson 5».
– Тот парень вырос, Майкл, – Джо встал позади него, положив руки ему на плечи. – Он стал мужчиной, который несет на себе знаки своей борьбы. Знаешь, в некоторых культурах такие отметины считаются священными. Говорят, что так боги помечают тех, кому дано видеть больше других.
– Мой отец считал, что это пометил меня дьявол, – горько заметил Майкл.
– Твой отец видел мир в черно-белых тонах. А мир — он цветной, Майкл. Он состоит из миллионов оттенков. И ты — самый редкий из них.
Майкл обернулся к Джо, его глаза блестели.
– Завтра я скажу Фрэнку, что никакой «аллергии» не будет. Мы просто промолчим пока. Но я не буду врать. Если спросят напрямую — я скажу, что у меня проблемы с пигментацией. Это будет первый шаг.
– Я горжусь тобой, – Джоффри притянул его к себе, зарываясь лицом в его кудри. – Это самый смелый поступок, который ты совершал. Смелее, чем выйти на сцену перед миллионами.
– Это потому, что у меня есть ты, – прошептал Майкл. – Ты мой стальной Джо. Мой альбинос с фиолетовыми глазами, который видит в темноте лучше, чем я при свете софитов.
Они стояли в тишине библиотеки, окруженные тысячами книг, в которых были описаны великие подвиги и великие трагедии. Но их собственная история, написанная на коже и в маленьком черном блокноте, была для них важнее всех мировых шедевров.
– Джо? – позвал Майкл спустя какое-то время.
– Да?
– В твоем блокноте... там была запись о том, что ты хочешь научить меня танцевать под дождем без одежды. Чтобы вода смывала всё лишнее.
Джоффри рассмеялся, его щеки слегка порозовели.
– Ты запомнил даже это?
– Я запомнил всё, Джо. Каждое слово. Знаешь, сейчас в саду как раз начинается гроза.
Джоффри посмотрел в окно, где по стеклу уже начали стучать первые тяжелые капли. Он перевел взгляд на Майкла, в чьих глазах сейчас не было ни грамма страха — только озорство и жажда жизни, которую он так долго подавлял.
– Ты сумасшедший, Майкл Джексон, – улыбнулся Джо.
– Возможно. Но ты ведь сам сказал, что я — искусство природы. А искусство не должно пылиться в четырех стенах.
Они выбежали в сад, босиком по влажной траве. Гроза разыгралась не шутку: небо раскалывалось от молний, и ливень стеной обрушился на поместье. Майкл сбросил халат, оставаясь в одних легких брюках, и подставил лицо потокам воды. Джоффри стоял рядом, его белая кожа под дождем казалась серебряной.
Майкл кружился, раскинув руки, и капли воды смывали остатки страха, остатки чужого мнения, остатки боли. Его пятнистое тело в свете молний выглядело фантастически — как будто сама природа раскрасила его, чтобы он сливался с этим бушующим миром.
– Смотри на меня, Джо! – кричал Майкл сквозь шум дождя. – Я здесь! Я живой!
Джоффри подбежал к нему, подхватывая в танце. Они кружились под ливнем, два изгоя, два чуда, нашедшие друг друга в мире, который требовал от них единообразия. В этот момент не было Короля поп-музыки и провинциального парня. Были только двое молодых людей, чьи сердца бились в унисон с громом.
Когда они, промокшие до нитки и дрожащие от холода и возбуждения, вернулись в дом, Майкл остановился у порога. Он посмотрел на свои руки, на которых капли воды блестели, как алмазы.
– Знаешь, Джо... – он тяжело дышал, улыбаясь во весь рот. – Мне кажется, я впервые увидел себя в зеркале. По-настоящему.
– И что ты там увидел? – спросил Джоффри, вытирая воду с его лица.
Майкл взял его за руки и прижал их к своим щекам.
– Я увидел человека, которого любят. И этого достаточно, чтобы не прятаться.
Джоффри обнял его, чувствуя, как холод дождя сменяется жаром их тел. Он знал, что завтра снова будут проблемы, снова будет грим для камер и снова будут сплетни. Но он также знал, что теперь у Майкла есть убежище. И это убежище — не стены Хейвенхерста, а та правда, которую они разделили на двоих.
– Пойдем, – тихо сказал Джо. – Тебе нужно согреться. У нас впереди еще много страниц, которые нужно заполнить.
– В твоем блокноте? – Майкл лукаво прищурился.
– Нет, – Джоффри покачал главой, увлекая его за собой вверх по лестнице. – В нашей жизни. Блокнот был только началом. Теперь мы будем писать историю, которую никто не сможет у нас отнять.
В ту ночь гроза долго не утихала над поместьем, словно празднуя победу света над тенью. А в спальне Майкла двое влюбленных заснули, сплетясь руками, и на их коже — такой разной и такой похожей в своей уникальности — больше не было места для лжи. Майкл Джексон наконец-то обрел свое самое главное зеркало — зеркало, которое не отражало внешность, а показывало душу. И эта душа была прекрасна во всех своих проявлениях.