← Назад к обзору

в моем сердце только ты

Клетка из заботы

***

Ночь в гостевой спальне не повторилась. Утром, когда Чонгук проснулся от тусклого серого света, пробивающегося сквозь шторы, он был один. Один в огромной, пустой кровати, на которой еще остался едва уловимый след чужого присутствия. Он сел, и его первой инстинктивной реакцией был страх. Он огляделся, ожидая увидеть Тэхёна, стоящего в углу, как безмолвный судья.

Но комната была пуста.

Он встал, и только тогда заметил. На неудобном дизайнерском диване у окна, свернувшись в клубок, спал Тэхён. Без подушки, лишь небрежно накрывшись пледом, который едва прикрывал его длинные ноги. Его волосы были растрепаны, лицо во сне казалось почти уязвимым. Он не ушел. Он вернулся в их общую комнату, в их общую тюрьму, но выбрал для себя место на полу, у порога, словно сторожевой пес, не смеющий войти в хозяйские покои.

Чонгук смотрел на него, и его истерзанное сердце сделало странный, болезненный кульбит. Тот взрыв ярости, та отчаянная, полная ненависти к себе близость прошлой ночью… она не была концом. Она была чем-то другим. Страшным, разрушительным, но не финалом. И этот спящий на диване мужчина был тому немым доказательством.

Так началась их новая жизнь. Жизнь, построенная на руинах, где каждый шаг был подобен ходьбе по минному полю.

Тэхён больше не пытался заговорить о случившемся. Он вел себя так, словно той ночи в гостевой комнате не было. Но все изменилось. Он по-прежнему спал на диване, каждое утро просыпаясь с болью в шее и мрачным выражением лица. Он все так же управлял своей империей из кресла в углу, но теперь его внимание было разделено. Каждые несколько минут он бросал на Чонгука короткий, цепкий взгляд, словно проверяя, дышит ли тот, не исчез ли, не растворился ли в воздухе.

Забота Тэхёна стала почти маниакальной. Он больше не спрашивал, что Чонгук хочет есть. Он заказывал все. Кухня превратилась в филиал мишленовского ресторана. Стол ломился от блюд, которые менялись каждые несколько часов. Он нанял диетолога, который составил для Чонгука специальное меню для набора веса. Он заставил прислугу отпаивать его травяными чаями и свежевыжатыми соками.

Чонгук пил и ел. Послушно, молча. Он понимал, что это новая форма контроля. Тэхён больше не ломал его тело силой, он пытался отстроить его заново, как архитектор, недовольный своим творением. Он превратил Чонгука в проект. Проект под названием «Искупление». И Чонгук, все еще парализованный страхом и неуверенностью, не смел этому проекту мешать.

Он медленно возвращался к жизни. Бледность сменилась легким румянцем, под глазами посветлели тени. Он уже не чувствовал себя хрустальной вазой, готовой разбиться от любого неосторожного движения. В его теле просыпалась былая сила, и вместе с ней — тоска.

Пентхаус был его золотой клеткой, и теперь, когда физическая боль отступила, он начал задыхаться от ее красоты и пустоты. Днем, когда Тэхён иногда все же уезжал на срочные встречи, Чонгук бродил по огромным, залитым светом комнатам. Он смотрел на произведения искусства на стенах, на панораму города за окном, и чувствовал себя призраком. У него не было ничего своего, кроме одежды, которую для него покупали, и скетчбука, который он прятал под матрасом.

Именно скетчбук стал его единственным спасением. Он снова начал рисовать. Но он больше не рисовал Тэхёна. Его рука больше не могла выводить идеализированные черты лица, которое теперь ассоциировалось с болью и унижением. Он рисовал то, что видел вокруг: игру света на стеклянном столе, изгиб ветки орхидеи, узор дождя на окне. Это были безжизненные, стерильные рисунки, такие же, как и его существование.

Но однажды, сидя у окна, он увидел летящую птицу. Она на мгновение зависла на фоне серого неба, а затем устремилась ввысь, свободная, недосягаемая. И Чонгуку захотелось плакать. Он вспомнил, кем он был до всего этого. Студентом художественного колледжа. Не самым лучшим, но увлеченным. Он вспомнил запах масляных красок, шероховатость холста, гул в аудиториях, смех друзей, которых у него больше не было. Он вспомнил, что у него была мечта.

И эта мечта, похороненная под обломками его жизни, вдруг подала слабый, едва слышный голос.

Он несколько дней вынашивал эту мысль. Она казалась ему безумной, невозможной. Попросить о чем-то Тэхёна. Попросить не еды, не одежды, а чего-то нематериального. Попросить о праве на будущее.

Он выбрал момент вечером, во время их молчаливого ужина. Тэхён сидел напротив, сосредоточенно ковыряясь в своем салате, но Чонгук чувствовал его взгляд.

– Тэхён, – начал он, и его собственный голос показался ему чужим.

Тэхён поднял голову. В его глазах тут же мелькнула тревога.

– Что-то не так? Тебе плохо?

– Нет, все в порядке, – быстро ответил Чонгук, боясь, что тот сейчас же вызовет врача. – Я… я хотел поговорить.

Тэхён отложил вилку. «Поговорить». Они не говорили. Они обменивались короткими, функциональными фразами. Это было что-то новое. И потому опасное.

– Я слушаю.

Чонгук глубоко вздохнул, собираясь с духом.

– Я… я думал об учебе, – проговорил он, глядя в свою тарелку. – Я ведь не закончил колледж. Я бы хотел… может быть, поступить в университет. На факультет изящных искусств.

Он замолчал, не смея поднять глаз. Тишина, повисшая над столом, была такой плотной, что ее, казалось, можно было резать ножом. Он слышал, как стучит кровь у него в висках. Он ждал. Ждал взрыва, насмешки, ледяного отказа.

– Нет, – ответ Тэхёна упал в тишину, как камень в воду. Короткий, глухой, окончательный.

Чонгук все-таки поднял на него взгляд. Лицо Тэхёна было спокойным, почти безразличным.

– Но… почему? – вырвалось у Чонгука.

– Это небезопасно, – ровным тоном пояснил Тэхён, словно объяснял ребенку, почему нельзя трогать огонь. – Университет — это огромное скопление людей. Другие альфы. Разные ситуации. Ты слишком… уязвим. Я не могу рисковать.

«Я не могу рисковать». Не «ты не можешь», а «я не могу».

– Но я буду осторожен! – в голосе Чонгука зазвенели отчаянные нотки. – Я просто буду ходить на занятия и возвращаться домой. Ничего больше. Пожалуйста, Тэхён… это… это для меня важно.

Тэхён посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В нем не было злости. В нем было что-то гораздо хуже — холодная, непреклонная уверенность в своей правоте.

– Я понимаю, что тебе скучно, – сказал он, и его тон стал почти снисходительным. – Если ты хочешь учиться — хорошо. Я найму тебе лучших частных преподавателей в стране. Профессоров из того же университета. Они будут приходить сюда. Я оборудую для тебя мастерскую, куплю лучшие краски, лучшие холсты. Все, что ты захочешь. Ты сможешь учиться, не выходя из дома. Здесь. В безопасности.

Чонгук слушал его, и крошечный росток надежды внутри него умирал, съеживаясь от ледяного холода этих слов. Он предлагал ему не учебу. Он предлагал ему еще более красивую, еще более совершенную клетку. С позолоченными прутьями в виде лучших преподавателей и мягкой подстилкой из самых дорогих красок.

– Это не то, – прошептал Чонгук. – Дело не в преподавателях. Дело в…

Он замолчал. Как объяснить человеку, который видит в тебе лишь хрупкую собственность, что такое свобода? Что такое просто идти по улице, пить дешевый кофе из автомата, смеяться с однокурсниками над глупой шуткой? Как объяснить, что он хочет не знаний, а жизни?

– Дело в том, что ты будешь в безопасности, – закончил за него Тэхён, и в его голосе не было и тени сомнения. – На этом разговор окончен.

Он снова взял вилку и вернулся к своему салату, давая понять, что тема закрыта. Окончательно.

Чонгук сидел, глядя на него, и чувствовал, как его душа снова покрывается коркой льда. Он не мог настаивать. Он не смел. Он заикнулся о желании, и его тут же поставили на место. Мягко, почти заботливо, но от этого еще более унизительно. Ему показали границы его мира. И эти границы проходили по стенам пентхауса.

Он молча встал из-за стола, оставив ужин нетронутым.

– Я не голоден, – тихо сказал он и ушел в спальню.

Тэхён не остановил его. Он лишь проводил его спину тяжелым взглядом, в котором смешались досада и недоумение. Он не понимал. Он же предложил ему лучшее. Он предложил ему безопасность, комфорт, эксклюзивные условия. Почему тот не рад? Почему он снова смотрит на него, как на тюремщика? Он ведь делает все, чтобы защитить его.

В тот вечер Чонгук достал свой скетчбук. Но он не стал рисовать цветы или узоры света. Он открыл новую страницу и начал рисовать птицу. Прекрасную, с мощными крыльями, но она сидела внутри клетки. Клетка была невероятно красивой — изящной, украшенной драгоценными камнями и золотыми завитками. Внутри клетки были удобная жердочка, полная кормушка с отборным зерном, чистая вода. Все для комфортной жизни. Но прутья, какими бы красивыми они ни были, оставались прутьями. А дверь была заперта на огромный, витиеватый замок.

Он рисовал долго, вкладывая в каждую линию всю свою тоску и безысходность. Он не слышал, как Тэхён вошел в комнату. Он не слышал его тихих шагов. Он очнулся, только когда тень упала на его страницу.

Он вздрогнул и захлопнул альбом, инстинктивно прижимая его к груди.

Тэхён стоял над ним. Его лицо было непроницаемым.

– Что ты рисуешь? – спросил он.

– Ничего, – пробормотал Чонгук.

Тэхён не настаивал. Он просто смотрел на то, как Чонгук вцепился в альбом, словно это было его единственное сокровище.

– Я заказал все, что нужно для мастерской, – сказал он ровным голосом. – Мольберты, холсты, краски. Все самое лучшее. Завтра доставят.

Он думал, что эта новость обрадует Чонгука. Что это будет компенсацией за его «каприз» с университетом.

Но Чонгук лишь крепче сжал альбом.

– Спасибо, – выдавил он из себя.

Тэхён постоял еще мгновение, а затем молча направился к своему дивану. Он был раздосадован. Он не понимал этой реакции. Он давал ему все, а в ответ получал лишь молчание и этот затравленный взгляд. Что еще ему нужно?

***

Следующие несколько дней превратились в ад. Атмосфера в комнате, и без того напряженная, стала невыносимой. Чонгук замкнулся в себе окончательно. Он почти не разговаривал, ел механически, а большую часть времени проводил, лежа на кровати и глядя в потолок. Он не притрагивался ни к новому, роскошному мольберту, ни к коробкам с красками, которые занимали теперь целый угол в комнате. Он даже не открывал свой скетчбук. Мечта, которую так жестоко растоптали, оставила после себя лишь выжженную пустыню апатии.

Тэхён зверел. Он видел эту апатию, это тихое угасание, и оно сводило его с ума. Он пытался исправить, а делал только хуже. Он чувствовал, как Чонгук ускользает от него, превращается обратно в того призрака, которым был в первые дни своей болезни. И это пугало Тэхёна до дрожи в коленях.

Он пытался действовать по-другому. Он отменял встречи, оставался дома, просто сидел в комнате, создавая иллюзию присутствия. Однажды он даже принес и поставил на тумбочку Чонгука вазу с его любимыми пионами. Чонгук посмотрел на цветы, потом на Тэхёна, и в его глазах не было ничего, кроме бездонной усталости.

– Они красивые. Спасибо.

И снова эта вежливая, мертвая пустота.

Тэхён не выдержал. Он начал срываться. Не на Чонгука. На весь остальной мир. Он кричал в телефон на подчиненных, устраивал разнос своему помощнику, едва не поссорился с Чимином, который пытался выяснить, что происходит. Вся его ярость, которую он больше не мог вымещать на Чонгуке, искала выхода и обрушивалась на всех, кто попадался под руку. Пентхаус превратился в жерло вулкана, готового взорваться в любую секунду.

Развязка наступила неожиданно. Тэхён был на видеоконференции в своем кабинете — впервые за долгое время он оставил Чонгука одного больше, чем на час. Разговор был тяжелым, с японскими партнерами, и требовал максимальной концентрации. Когда он закончился, Тэхён почувствовал себя выжатым как лимон. Он вернулся в спальню, желая лишь тишины и возможности убедиться, что его хрупкий мир все еще на месте.

Чонгука в комнате не было.

Первой реакцией Тэхёна была паника. Холодная, липкая, та самая, что он испытал, когда нашел Чонгука в лихорадке. Он бросился в ванную. Пусто. В гардеробную. Пусто. Он выскочил в гостиную, его сердце колотилось в горле. Он уже собирался звонить охране, когда заметил приоткрытую дверь в комнату, которую он велел оборудовать под мастерскую.

Он подошел и заглянул внутрь.

Чонгук был там. Он сидел на полу, спиной к двери, перед большим, натянутым на подрамник холстом. Он не рисовал. Он просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел на белую, девственно чистую поверхность.

Но не это привлекло внимание Тэхёна. Рядом с Чонгуком, на полу, лежал раскрытый скетчбук. И Тэхён увидел рисунок.

Он узнал его. Та самая птица в роскошной клетке.

Он тихо вошел в комнату. Чонгук не услышал его. Он был полностью погружен в свои мысли. Тэхён подошел ближе и наклонился, чтобы лучше рассмотреть.

И только сейчас он заметил детали, которые не видел раньше. Прутья клетки, которые казались издалека золотыми завитками, при ближайшем рассмотрении оказались сплетенными человеческими руками. Длинные, изящные пальцы, которые сжимались в замок, образуя непреодолимую преграду. Он узнал эти руки. Это были его руки.

А на замке, который запирал дверцу клетки, была выгравирована одна-единственная буква. «К». Ким.

Сердце Тэхёна пропустило удар. Он поднял взгляд от рисунка к холсту. И понял. Чонгук не просто сидел перед ним. Он смотрел на свое отражение в нем. На пустоту.

Это было не просто признание. Это был приговор. Приговор ему, Тэхёну, и его «заботе». Все его попытки, все его дорогие подарки, лучшие врачи, изысканная еда, преподаватели — все это было лишь ювелирной отделкой прутьев клетки, которую он сам и построил. Он думал, что убрал угрозу, но он не понял, что главной угрозой был он сам. Его контроль. Его собственничество, которое он так искусно замаскировал под заботу.

Он смотрел на ссутулившуюся спину Чонгука, на этот рисунок, кричащий о боли громче любого голоса, и чувствовал, как рушится его мир, построенный на самообмане. Он не защищал его. Он душил его. Медленно, методично, в самой красивой клетке на свете.

– Чонгук, – его голос прозвучал хрипло.

Чонгук вздрогнул и обернулся. Увидев Тэхёна, стоящего прямо за его спиной и смотрящего на рисунок, он побледнел. Он попытался захлопнуть альбом, но было уже поздно.

– Я… это просто… – начал он лепетать, но Тэхён его перебил.

– Я понял, – тихо сказал он.

Он не злился. Он не кричал. Он выглядел… потерянным. Он смотрел на рисунок, потом на Чонгука, потом снова на рисунок.

– Я все понял.

Он медленно опустился на пол рядом с Чонгуком. Не слишком близко, соблюдая дистанцию. Они сидели в тишине перед пустым холстом, и эта тишина была наполнена горьким, запоздалым прозрением.

– Я думал, я тебя защищаю, – наконец произнес Тэхён, глядя на свои руки. Те самые руки, что были нарисованы как прутья клетки. – Я думал, что если запру тебя здесь, со мной, то мир тебя не тронет. Не обидит. Я не понимал… что главный монстр, от которого тебя нужно защищать, все это время был с тобой в одной комнате.

Чонгук слушал его, боясь пошевелиться. Он никогда не слышал такого в его голосе. Не вины, нет. Что-то глубже. Осознание. Полное, сокрушительное.

– Я сломал тебе крылья, – продолжил Тэхён, его голос был почти шепотом. – А потом удивлялся, почему ты не летаешь. И вместо того, чтобы открыть клетку, я начал ее украшать.

Он повернулся и посмотрел Чонгуку прямо в глаза. И в его взгляде больше не было ни власти, ни контроля. Только бесконечная, выжженная пустыня сожаления.

– Я был неправ, Чонгук. Во всем.

Он протянул руку и коснулся скетчбука. Не для того, чтобы отобрать. Он просто провел пальцем по нарисованной клетке.

– Завтра утром, – сказал он твердо, глядя на рисунок, – мы поедем в университет. Ты подашь документы.

Чонгук замер. Он не верил своим ушам. Это была какая-то жестокая шутка? Новая форма пытки?

– Ты… серьезно? – прошептал он.

Тэхён поднял на него взгляд.

– Я не могу вернуть тебе крылья, которые сломал. Я не знаю, как это делается, – сказал он, и в его голосе прозвучала неприкрытая боль. – Но я могу, по крайней мере, открыть дверь этой чертовой клетки.

Он встал.

– Собирайся. И… выброси этот холст.

Он посмотрел на белую пустоту холста.

– Твоя жизнь — не пустой холст. И не я должен решать, что на нем рисовать.

С этими словами он вышел из комнаты, оставив Чонгука одного.

Чонгук сидел на полу, оглушенный. Он смотрел то на рисунок, то на пустой дверной проем, где только что стоял Тэхён. Он открывает дверь. Он отпускает его.

Слеза, медленная и горячая, скатилась по его щеке и упала прямо на нарисованную клетку, размывая чернильные линии. Это была не слеза отчаяния. И не слеза радости.

Это была слеза недоверия и хрупкой, как крыло бабочки, надежды.

Он не знал, что будет завтра. Он не знал, сдержит ли Тэхён свое слово. Он не знал, сможет ли он, выйдя из клетки, снова научиться летать. Но сегодня, впервые за долгие месяцы, ему показалось, что над его головой в свинцовых тучах появился крошечный просвет. И в этом просвете он увидел кусочек неба.