← Назад к обзору

в моем сердце только ты

Эхо в Пустоте

***

Пустота имела звук. Это было не оглушающее молчание, а тонкий, высокий звон, похожий на тот, что остается в ушах после слишком громкого концерта. Он вибрировал в воздухе, впитывался в стены, в дорогие шелковые простыни, в каждую молекулу запаха Тэхёна, оставшегося в комнате. Чонгук лежал в центре огромной кровати и слушал этот звон, и ему казалось, что он сходит с ума.

Он ушел. Тэхён взял свою подушку, свое одеяло и просто ушел.

Чонгук получил то, чего добивался своей жалкой ложью. Безопасность. Одиночество. Право на собственное тело, которое теперь никто не тронет. Он должен был чувствовать облегчение. Радость. Триумф. Но вместо этого его грудную клетку сдавливал ледяной обруч паники, такой сильной, что было трудно дышать.

Его разум, отравленный годами страха и месяцами унижений, отказывался верить в простую, очевидную истину. Он не мог поверить, что Тэхён ушел, потому что ему стало стыдно. Или потому что он почувствовал вину. Такие понятия, как «вина» и «стыд», не вязались с образом Ким Тэхёна — холодного, безжалостного хищника, для которого чужие чувства были лишь досадной помехой.

Нет. Все было гораздо хуже.

Он не разозлился. Он не накричал. Не ударил. А это, как знал Чонгук на собственном горьком опыте, было самым страшным признаком. Тишина всегда предшествовала настоящей буре. Когда Тэхён был просто зол, он действовал импульсивно, выплескивая ярость и тут же забывая о ней. Но когда он был в бешенстве… когда его задевали по-настоящему… он становился тихим. Расчетливым. Он брал паузу, чтобы придумать наказание, которое будет не просто болезненным, а уничтожающим. Наказание, которое сломает не только тело, но и дух.

Чонгук обманул его. Выставил идиотом перед доктором. Заставил его, самого Ким Тэхёна, спать на неудобном диване, кормить с ложечки симулянта. За такое не прощают. За такое стирают в порошок.

И этот уход в гостевую комнату был не актом раскаяния. Это было объявление войны. Он дал ему время. Время, чтобы его ложь стала еще более очевидной. Время, чтобы он сам, Чонгук, извелся от страха в ожидании неминуемой расплаты. Чтобы когда Тэхён наконец придет за ним, он будет уже сломлен одним только ожиданием.

Эта мысль была настолько чудовищной и в то же время настолько логичной в его извращенной системе координат, что Чонгук перестал дышать. Он сел в кровати. Звон в ушах стал громче. Он не мог ждать. Он не выдержит этой пытки неизвестностью. Каждый шорох за дверью, каждый час, проведенный в этом вакууме, будет отщипывать от его рассудка по кусочку.

Лучше уж сразу. Лучше самому.

В этом решении была отчаянная, безумная логика загнанного в угол зверя. Если наказание неизбежно, то лучше встретить его лицом к лицу. Спровоцировать. Взять на себя инициативу, пусть даже эта инициатива — шаг в пропасть. Это была последняя, иллюзорная попытка контроля над собственной судьбой. Он не будет ждать, пока палач придет за ним. Он сам придет к своему палачу.

Дрожащими руками он откинул одеяло. Ноги были ватными, но он заставил себя встать. Пол был холодным, и этот холод поднимался по венам, замораживая кровь. В простой футболке и штанах, которые стали ему велики, он чувствовал себя беззащитным, обнаженным.

Путь от хозяйской спальни до гостевой казался бесконечным. Коридор был темным, лишь тусклый свет ночника у пола освещал дорогу. Каждый шаг отдавался гулким эхом в его голове. Дверь в гостевую комнату была закрыта. Из-за нее не доносилось ни звука.

Он остановился перед ней, прижав ледяную ладонь к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Что он скажет? Что сделает? Он не знал. Он действовал на чистом, животном инстинкте, который кричал: «Сделай что-нибудь, или ты умрешь от страха».

Он не постучал. Он просто нажал на ручку и толкнул дверь.

Комната была погружена в почти полную темноту, лишь полоска лунного света падала из окна на пол. Тэхён не спал. Он сидел в кресле у окна, спиной к двери, и смотрел на ночной город. Он был всего лишь темным силуэтом, но от него исходила такая волна холодной, сжатой ярости, что Чонгук едва не отшатнулся назад. Он был прав. Он все правильно понял.

Тэхён не обернулся, но Чонгук знал, что тот услышал его.

– Убирайся, – голос Тэхёна был тихим, глухим, лишенным каких-либо эмоций. И от этого он был еще страшнее.

Чонгук не сдвинулся с места. Он сделал шаг внутрь и прикрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел в мертвой тишине.

– Я сказал, убирайся, Чонгук, – повторил Тэхён, все так же не поворачиваясь. В его голосе прорезались стальные нотки.

– Прости, – прошептал Чонгук. Слово вырвалось вместе с судорожным вздохом. Его трясло так, что зуб не попадал на зуб. – Прости меня… я… я не должен был…

– Уйди, – отрезал Тэхён.

Но Чонгук уже не слушал. Он сделал еще один шаг. И еще. Он остановился в нескольких метрах от кресла, в котором сидел Тэхён.

– Я знаю, ты злишься, – его голос дрожал. – Я заслужил. Я приму любое наказание. Только… только не молчи. Пожалуйста. Это… это хуже всего.

Тэхён медленно повернул голову. В полумраке его лицо было нечитаемой маской, но Чонгук увидел, как блеснули его глаза.

– Наказание? – переспросил он так тихо, что Чонгук едва расслышал. – Ты думаешь, я собираюсь тебя наказывать?

– Да, – выдохнул Чонгук. – Я знаю. Я готов.

Он сделал то, что казалось ему единственно правильным в этой безумной ситуации. То, чего, как он думал, Тэхён от него ждет. Доказательства полной и безоговорочной капитуляции.

Дрожащими пальцами он подцепил край своей футболки и стянул ее через голову. Бросил на пол. Затем его руки переместились к поясу штанов. Он распустил шнурок и позволил им соскользнуть вниз, оставшись стоять посреди комнаты абсолютно нагим.

Холодный воздух тут же покрыл его кожу мурашками. Он стоял, обхватив себя руками, пытаясь хоть как-то прикрыться, и смотрел на Тэхёна, ожидая его реакции. Он предлагал себя в жертву. Добровольно. В надежде, что быстрая казнь лучше долгой пытки.

Тэхён замер. Он смотрел на обнаженное тело Чонгука, залитое призрачным лунным светом, и мир вокруг него перестал существовать. Он видел его худобу, все еще заметные тени от синяков на бедрах, выступающие ребра. Он видел, как тот дрожит — от холода или от страха. Он видел его глаза, полные ужаса и отчаянной решимости.

И он понял.

Он понял все. Эту самоубийственную логику. Эту последнюю, жалкую попытку контроля. Чонгук пришел не просить прощения. Он пришел получить свое наказание, чтобы прекратить пытку ожиданием. Он пришел отдаться ему, потому что был уверен, что это единственное, чего Тэхён от него хочет. Что это единственная форма их взаимодействия.

Вся та вина, все то омерзение к себе, что копилось в Тэхёне последние дни, взорвалось внутри него с силой сверхновой. Он сломал его. Он не просто причинил ему боль. Он перепрограммировал его мозг, вшил в его подкорку чудовищную аксиому: «Боль — это единственная форма близости, которую ты заслуживаешь».

Ему захотелось закричать. Разбить что-нибудь. Разбить себя.

– Оденься, – прорычал он, и его голос сорвался.

Но Чонгук не расслышал слов. Он расслышал рык. Рык хищника, который наконец перестал играть. Он воспринял это как сигнал.

– Я все сделаю, как ты хочешь, – зашептал он, делая нерешительный шаг вперед. – Только не злись больше… пожалуйста…

Этот шепот, полный рабской покорности, стал последней каплей.

Контроль, который Тэхён с таким трудом удерживал, лопнул, как перетянутая струна. Он вскочил с кресла так резко, что оно с грохотом откатилось назад. В два шага он оказался перед Чонгуком и схватил его за плечи.

– Замолчи! – рявкнул он ему в лицо.

Чонгук вскрикнул от неожиданности и боли — пальцы Тэхёна впились в его кожу, как когти. Он зажмурился, ожидая удара.

Но удара не последовало. Тэхён просто стоял и тяжело дышал, вцепившись в него, словно утопающий. Его грудь вздымалась, запах озона и горького шоколада, смешанный с запахом виски, который он, видимо, пил, ударил Чонгуку в нос, парализуя волю.

Тэхён смотрел на него сверху вниз. На его бледное, испуганное лицо, на приоткрытые в немом ужасе губы, на дорожку слезы, катившуюся по щеке. Он смотрел на его обнаженное, беззащитное тело, которое тот сам ему предложил. Тело, по которому он сходил с ума с того самого момента, как впервые увидел его в раздевалке много лет назад. Тело, которое он так жестоко присвоил.

Он обещал. Он обещал себе, что больше не тронет его. Не так.

Но сейчас, когда это тело было здесь, перед ним, дрожащее, покорное, отчаянно предлагающее себя… все обещания рассыпались в прах. Его животная, собственническая натура, которую он пытался запереть на замок, вырвалась наружу. Желание, смешанное с яростью, виной и отчаянием, захлестнуло его с головой.

Он не должен был. Но он больше не мог.

Он отпустил его плечи и, вместо того чтобы оттолкнуть, обхватил его лицо ладонями и впился в его губы поцелуем.

Это не был поцелуй. Это был укус, наказание, отчаянная попытка заставить замолчать и его, и собственных демонов. Поцелуй был грубым, требовательным, пахнущим алкоголем и безысходностью. Чонгук замер на долю секунды, а потом его тело обмякло. Он не отвечал, просто позволял делать с собой все, что угодно.

Тэхён оторвался от его губ, тяжело дыша.

– Зачем ты пришел? – прохрипел он, глядя в его полные слез глаза. – Зачем ты это сделал?

Но он не ждал ответа. Он уже знал его. И от этого знания ему хотелось умереть.

Он подхватил Чонгука на руки — тот был легким, почти невесомым — и бросил на кровать. Не на ту, большую, в хозяйской спальне. А на эту, гостевую, узкую и неудобную. Он навис над ним, упираясь руками по обе стороны от его головы.

– Ты этого хотел? – прорычал он, хотя вопрос был адресован скорее самому себе. – Ты пришел за этим? Получай!

Это было не похоже на то, что было раньше. Раньше была холодная, отстраненная жестокость. Акт обладания. Сейчас это была ярость. Отчаянная, почти безумная. Он не просто брал. Он наказывал. Наказывал Чонгука за то, что тот заставил его увидеть себя таким. И наказывал себя за то, что он был таким.

Он сорвал с себя одежду, отшвырнув ее в сторону. Его движения были рваными, злыми. Он не смотрел на Чонгука, он смотрел куда-то сквозь него.

Он вошел в него без подготовки, так же резко и грубо, как в первую ночь. Чонгук вскрикнул, выгибаясь от боли, но на этот раз Тэхён не приказал ему смотреть. Он сам не мог смотреть ему в глаза. Он уткнулся лицом в его шею, вдыхая запах его кожи, смешанный с запахом страха, и двигался внутри него — быстро, рвано, отчаянно.

Каждый толчок был одновременно и актом обладания, и актом самобичевания. Он ненавидел себя за то, что делает это. Ненавидел Чонгука за то, что тот заставляет его это делать. Ненавидел весь мир за то, что они оказались в этой точке невозврата.

Чонгук лежал под ним, вцепившись в простыни. Он не плакал. Он просто смотрел в потолок невидящими глазами. Боль была знакомой, почти родной. Но внутри была абсолютная, звенящая пустота. Он пришел за наказанием и получил его. Круг замкнулся. Ничего не изменилось. Ничего никогда не изменится. Он был и останется вещью, телом, которое можно использовать, чтобы выместить злость или удовлетворить похоть.

Тэхён кончил с глухим, сдавленным стоном, который был больше похож на рыдание. Он замер, обрушившись всем телом на Чонгука, утыкаясь лбом в его плечо. Его дыхание было тяжелым, прерывистым.

Несколько минут они лежали так в полной тишине, нарушаемой лишь их сбитым дыханием. А потом Тэхён отстранился. Он перекатился на свою половину кровати и лег на спину, закинув руку на глаза.

Он не ушел.

Это было единственное отличие. Он не встал, не оделся и не вышел, оставив Чонгука одного в его унижении. Он остался лежать рядом, на той же кровати, в нескольких сантиметрах от него. И его присутствие было тяжелее свинца.

Чонгук медленно, как старик, свернулся калачиком, отворачиваясь от него. Его тело болело, но эта боль была ничем по сравнению с ледяной пустыней, которая разверзлась в его душе. Он не чувствовал ничего. Ни страха, ни обиды, ни злости. Только бесконечную, серую усталость. Он так устал.

Прошла вечность. Или, может, всего десять минут.

– Почему? – голос Тэхёна из темноты был хриплым, надтреснутым.

Чонгук не ответил.

– Почему ты решил, что я… что я этого хочу? – спросил Тэхён, и в его голосе прозвучало такое отчаяние, что Чонгук вздрогнул.

Он медленно повернул голову. Тэхён убрал руку от лица и смотрел в потолок. В свете луны Чонгук увидел, как блестит влага на его щеке.

Тэхён. Плачет?

Эта мысль была настолько невозможной, настолько выходящей за рамки всего, что Чонгук знал о мире, что он на мгновение забыл, как дышать.

– Ты… – начал Чонгук, но его голос оборвался.

Тэхён резко повернулся к нему. Его глаза в темноте горели лихорадочным огнем.

– Я ушел, чтобы не причинить тебе боль, идиот! – прошипел он. – Я ушел, потому что понял, что ты боишься меня до смерти! Я ушел, чтобы дать тебе пространство, чтобы ты, черт возьми, понял, что я больше не… А ты… ты приходишь и… делаешь это! Ты сам лезешь в пасть к монстру! Зачем?!

Он кричал шепотом, и этот яростный шепот был страшнее любого крика.

Чонгук смотрел на него, и до него медленно, мучительно медленно начал доходить смысл его слов.

Он ушел, чтобы не причинять боль.

Он понял.

Он не готовил наказание. Он… чувствовал вину.

И он, Чонгук, своей дурацкой, отчаянной выходкой все разрушил. Он не только не поверил ему, он показал ему, что не верит. Он пришел и добровольно подставился под удар, подтверждая его самую страшную догадку о том, кем он является в глазах Чонгука. Он сам вернул их обоих в тот кошмар, из которого Тэхён, оказывается, пытался найти выход.

– Я… я не знал, – пролепетал Чонгук, и теперь уже он сам заплакал. Но это были другие слезы. Не слезы боли или страха. Это были горькие, обжигающие слезы осознания своей фатальной ошибки. – Я думал… ты злишься… я думал, так будет лучше…

– Лучше? – истерически рассмеялся Тэхён. Смех был похож на кашель. – Лучше? Ты называешь это «лучше»? Я только что снова… Я снова сделал это с тобой, хотя клялся себе, что не прикоснусь! И ты называешь это «лучше»?!

Он сел на кровати, обхватив голову руками. Его плечи сотрясались.

– Мы оба сошли с ума, – прошептал он в ладони. – Мы оба просто сошли с ума.

Чонгук лежал и смотрел на его содрогающуюся спину. На монстра, который плакал от бессилия и омерзения к себе. И в этот момент он почувствовал не страх. Он почувствовал укол чего-то другого. Странного. Похожего на жалость. На сочувствие.

Он медленно, превозмогая боль в теле и пустоту в душе, приподнялся и осторожно, как будто касался дикого, раненого зверя, положил свою руку ему на спину.

Тэхён вздрогнул и замер. Он медленно опустил руки и посмотрел на тонкую ладонь, лежащую на его плече. Затем он поднял взгляд на Чонгука.

В его глазах была целая вселенная боли, вины и растерянности.

В глазах Чонгука — такая же вселенная, но состоящая из страха, отчаяния и только что зародившегося, невозможного понимания.

Они смотрели друг на друга в тишине разрушенной комнаты, в тишине разрушенной ночи. Они были на самом дне. Ниже падать было уже некуда. Вокруг них были лишь руины.

И эхо их общей боли в оглушающей пустоте.