← Назад к обзору

В тот раз когда я трахнулся с 12 парнями

Политический садомазохизм и семейные ценности

В Куахоге наступили те странные сумерки, когда город замирает в ожидании либо очередной абсурдной выходки Питера Гриффина, либо чего-то по-настоящему зловещего. В Kramer’s Tower, на высоте, где воздух кажется разреженным от пафоса и денег, Арахна Крамер медленно перебирала костлявыми пальцами струны своей невидимой паутины. Её мысли были заняты не котировками акций и не новым планом по захвату медиарынка, а тем, что происходило в подвалах мэрии.

Виктор Крамер-младший метался по кабинету, словно тигр в клетке, инкрустированной бриллиантами. Его раздражение достигло той точки, когда даже верные секретари предпочитали увольняться, лишь бы не попасть под горячую руку.

– Ты понимаешь, что это не просто подростковый бунт? – Виктор резко остановился перед женой, его лицо побагровело. – Наш сын, наследник империи с состоянием в двести миллиардов, добровольно становится… как это сейчас называют… «сабмиссивом» у тринадцатилетнего карапуза с комплексом Наполеона!

Арахна лениво повернула голову. Её глаза, глубокие и непроницаемые, как колодцы с ядом, заставили Виктора на секунду умолкнуть.

– Дорогой, ты слишком зациклен на форме, – её голос был подобен шелку, скользящему по лезвию бритвы. – Тебя смущает, что Клаус Вайс берет его сзади? Или то, что Энджел при этом улыбается так, будто выиграл в лотерею? Вспомни нашу первую встречу. Ты ведь тоже не сразу понял, почему я обмотала тебя коконом и держала в подвале три дня.

Виктор кашлянул, поправляя галстук. Его щеки слегка порозовели.

– Это была… стратегическая необходимость, Арахна. И я был взрослым мужчиной. А здесь мы имеем дело с мэром, который ввел налог на использование смазки только для того, чтобы послушать, как наш сын будет стонать от боли. Это… это нерационально с точки зрения логистики!

– Это высшая форма рациональности, Виктор, – Арахна поднялась, грациозно расправляя свои дополнительные конечности, которые в полумраке казались тенями монстров. – Клаус Вайс — гений контроля. Он не просто трахает Энджела. Он методично разрушает его человеческие барьеры, превращая его в идеальное оружие, которое принадлежит только ему. А Энджел… наш мальчик всегда был слишком силен для обычных игр. Ему нужен был кто-то, кто сможет сломать его так профессионально, чтобы он почувствовал себя живым.

В этот момент в дверях появился Энджел. Он выглядел так, будто только что прошел через мясорубку, но при этом светился изнутри. На нем была кожаная портупея поверх кружевного топа, а на бедре красовался свежий синяк в форме ладони мэра.

– О, вы всё еще обсуждаете мою личную жизнь? – Энджел плюхнулся в кресло, закинув ноги на стол из красного дерева. – Пап, расслабься. Клаус передал тебе, что если ты еще раз пришлешь своих шпионов следить за нашими свиданиями в камере пыток, он поднимет налоги для Kramer’s Tower до девяноста процентов. Он сказал, что «интимность — это фундамент диктатуры».

Виктор открыл рот, чтобы возразить, но Энджел перебил его, мечтательно глядя в потолок.

– Вы даже не представляете, как это было вчера. Клаус вошел в меня так резко, что у меня искры из глаз посыпались. Никакой смазки, никакого предупреждения. Просто чистая, дистиллированная власть. Я сказал ему: «Клаус, ты же понимаешь, что никто не выдержит твоих игр, кроме меня». А он просто приставил нож к моему горлу и прошептал, что я — его любимый налогоплательщик. Это было… божественно.

Арахна подошла к сыну и провела когтем по его щеке, оставляя едва заметную царапину.

– Ты выглядишь удовлетворенным, Энджел. Но расскажи мне об инциденте в клубе. Шесть парней? Виктор утверждает, что Клаус был недоволен.

Энджел закатил глаза и фыркнул.

– Ой, Клаус — такой перфекционист! Я напился, мне было скучно, и я решил устроить небольшое групповое шоу. Ну, знаете, демоническая натура требует масштаба. Когда Клаус узнал, он пришел в ярость. Я думал, он меня пристрелит. А он… он начал орать, что я — позор для его режима. «Шесть?! — кричал он. — Всего шесть?! Ты — сын Виктора Крамера! Если ты изменяешь мэру, это должно быть событие городского масштаба! Двенадцать, Энджел! Минимум двенадцать, и чтобы среди них был хотя бы один священник и два офицера полиции!»

Виктор схватился за сердце и нащупал в кармане таблетки.

– Он обиделся, что их было мало? – прошептал он, не веря своим ушам. – Мой сын… мой преемник…

– Пап, это называется «стандарты качества», – Энджел подмигнул отцу. – Клаус считает, что даже мой блуд должен служить укреплению его авторитета. Если я сплю с толпой парней, это должно выглядеть как триумф воли, а не как пьяная потасовка в подворотне. В итоге он заставил меня перечислить имена всех шестерых, а потом… – Энджел облизнул губы, – потом он заставил меня смотреть, как их всех депортируют из города за «недостаточное старание в обслуживании элиты».

Арахна негромко рассмеялась, и этот звук напомнил Виктору о том, почему он когда-то влюбился в эту женщину. В ней не было морали, только эстетика силы.

– Виктор, посмотри на это с другой стороны, – Арахна повернулась к мужу. – Наш сын нашел человека, который требует от него совершенства даже в пороке. Лили Грей и Роуз Блейк, эти маленькие хищницы, они ведь тоже не ищут нежности. Лили манипулирует Роуз, Роуз режет тех, кто косо посмотрит на Лили. У них нет физической близости в силу возраста, но их ментальная связь пропитана тем же ядом. Клаус и Энджел просто перевели это на язык плоти.

– Но это же Куахог! – воскликнул Виктор, подходя к окну. – Здесь живут идиоты! Здесь Барни Булл бегает в костюме героя и ест бургеры, пока город катится в ад! Если люди узнают, что мэр и мой сын устраивают такие… перформансы…

– Люди любят сильных лидеров, Виктор, – отрезала Арахна. – И они боятся тех, кто не боится боли. Клаус Вайс строит мир, где страдание — это валюта. И наш сын — самый богатый человек в этой экономике.

Энджел поднялся, потягиваясь всем телом. Его движения были гибкими, паучьими, лишенными человеческой скованности.

– Кстати, мам, Клаус пригласил вас на ужин. В старую психиатрическую больницу. Он сказал, что хочет обсудить с Виктором поставку новых систем слежения, а с тобой — рецепты ядов, которые не убивают, но заставляют жертву чувствовать каждое прикосновение в стократном размере. Он хочет использовать это на мне в следующую пятницу.

Виктор посмотрел на сына, затем на жену. Он увидел в глазах Арахны искреннее одобрение. Она видела в Клаусе не зятя, а достойного партнера по игре в шахматы человеческими судьбами.

– Ладно, – Виктор сдался, наливая себе еще виски. – Если это цена политической стабильности и твоего… специфического счастья, Энджел. Но если он когда-нибудь забудет, чью фамилию ты носишь…

– Он не забудет, пап, – Энджел подошел к выходу, бросив через плечо лукавый взгляд. – Он вытатуировал её у меня на внутренней стороне бедра. Без анестезии. Было чертовски больно… и так сладко.

Когда дверь за ним закрылась, Арахна подошла к Виктору и обняла его своими четырьмя руками, прижимаясь к его спине.

– Видишь, дорогой? Наш мальчик вырос. Он нашел того, кто понимает: никакая девчонка не заменит того, что рождается в пламени настоящего, неочищенного безумия. Никто не поймет сладость страха так, как они.

Виктор вздохнул, чувствуя, как напряжение уходит. В конце концов, в мире, где медведи говорят по-русски, а семилетние девочки планируют геноцид, роман между сыном-демоном и мэром-садистом казался почти нормальным.

– Пожалуй, мне стоит заказать Клаусу те золотые наручники, о которых он упоминал в своем твиттере, – пробормотал Виктор. – В качестве жеста доброй воли.

– И не забудь про гравировку, – добавила Арахна, глядя на огни города. – «Для того, кто держит паутину».

Внизу, в свете уличных фонарей, Куахог продолжал свою нелепую жизнь. Но наверху, в башне Крамеров, плелась новая сеть — более прочная, чем сталь, и более темная, чем сама ночь. Семья была едина, и никакая мораль не могла встать на пути их извращенного, но абсолютно искреннего триумфа.

– Арахна? – позвал Виктор, когда они уже собирались уходить из офиса.

– Да, дорогой?

– В следующий раз, когда Энджел решит изменить Клаусу… напомни ему, что у нас есть связи в футбольной лиге. Если уж делать двенадцать, то пусть это будут профессионалы.

Арахна улыбнулась, и её смех эхом разнесся по пустому залу, смешиваясь с шумом ночного города, который еще не знал, что его будущее строится на боли, страсти и полном отсутствии смазки.