← Назад к обзору

В тот раз когда я трахнулся с 12 парнями

Дипломатия в багровых тонах

В обеденном зале Kramer’s Tower воздух был настолько густым от аромата дорогих сигар и флюидов власти, что обычный человек потерял бы сознание, едва переступив порог. Но здесь не было обычных людей. Арахна Крамер сидела во главе стола, её дополнительные конечности сегодня были выставлены напоказ — тонкие, иссиня-черные, они изящно манипулировали сразу несколькими столовыми приборами, разрезая стейк с кровью с хирургической точностью.

Напротив неё Виктор Крамер-младший сосредоточенно изучал содержимое своего бокала с винтажным «Шато Марго». Его лицо, обычно напоминающее маску из холодного мрамора, сегодня выражало нечто среднее между смирением и глубоким философским кризисом.

– Арахна, я пересмотрел наши активы в фармацевтическом секторе, – Виктор нарушил тишину, не поднимая глаз. – Если Клаус действительно собирается запретить смазку на законодательном уровне, нам стоит немедленно инвестировать в производство заживляющих мазей и антисептиков. Спрос в Куахоге взлетит до небес за одну ночь.

Арахна издала тихий горловой смешок, который больше походил на вибрацию паутины под порывом ветра.

– Ты всегда был прагматиком, Виктор. В то время как я восхищаюсь эстетикой этого жеста, ты уже подсчитываешь маржу на анальных трещинах горожан. Именно поэтому наш союз так идеален.

В этот момент массивные дубовые двери распахнулись, и в зал вошел Энджел. Сегодня он превзошел сам себя: на нем были латексные брюки, настолько обтягивающие, что казались второй кожей, и прозрачная майка, не скрывающая следов недавнего «политического диалога» с мэром. За ним, чеканя шаг, шел Клаус Вайс. Несмотря на свой детский рост и внешность херувима-переростка, Клаус излучал такую ауру тирании, что тени в углах комнаты, казалось, испуганно сжимались.

– Добрый вечер, семья! – Энджел плюхнулся на стул, поморщившись от боли, но тут же расплывшись в блаженной улыбке. – Клаус сегодня в ударе. Он только что подписал указ о сносе детской площадки, чтобы построить там новый изолятор временного содержания. Мы отметили это в его кабинете... весьма интенсивно.

Клаус Вайс молча отодвинул стул и сел рядом с Энджелом. Его ледяные голубые глаза впились в Виктора.

– Надеюсь, ужин будет соответствовать моим стандартам, Виктор, – голос Клауса был сухим и властным. – Я потратил тридцать минут на то, чтобы объяснить твоему сыну, почему его недавний перформанс с шестью парнями был стратегической ошибкой. Я не терплю полумер. Шесть — это число неудачников. Это число тех, кто боится рискнуть.

Виктор отставил бокал и выпрямился, принимая вызов.

– Мэр Вайс, я ценю вашу... наставническую роль в жизни моего сына. Но не кажется ли вам, что требовать от него участия в оргии из двенадцати человек — это несколько завышенные ожидания для четырнадцатилетнего подростка?

Клаус медленно сложил руки в замок на столе.

– В политике нет понятия «слишком много», Крамер. Есть понятие «недостаточное влияние». Если Энджел изменяет мне, он должен делать это так, чтобы это вызывало трепет у электората. Чтобы каждый житель Куахога понимал: если мой партнер способен выдержать натиск целого взвода, то представьте, что я сделаю с оппозицией. Это символизм, Виктор. Чистая семиотика власти.

Арахна, наблюдавшая за этой сценой с нескрываемым удовольствием, поднесла к губам бокал с густой красной жидкостью, которая явно не была вином.

– Клаус, дорогой, мне нравится ваш ход мыслей, – её голос обволакивал, как липкая нить. – Энджел всегда был склонен к излишествам, но ему не хватало дисциплины. Вы даете ему структуру. Вы превращаете его хаотичную похоть в инструмент государственного управления. Это... вдохновляет.

– Мам, он просто сумасшедший, – Энджел хохотнул, потянувшись за закусками. – Он вчера сказал, что если я еще раз посмотрю на кого-то без его письменного разрешения, он заставит меня переписывать налоговый кодекс голым на городской площади.

– И ты, конечно, уже планируешь, на кого бы посмотреть? – Виктор поднял бровь.

– О, папа, ты меня слишком хорошо знаешь! – Энджел подмигнул Клаусу, который в ответ лишь едва заметно сузил глаза. – Но дело не в этом. Клаус прав. Никто не понимает меня так, как он. Когда он входит в меня... без всех этих нежностей, без этой фальшивой заботы, которую проповедуют в школьных учебниках по половому воспитанию... я чувствую, как мир вокруг рушится. И в этом разрушении я нахожу истину.

Клаус внезапно схватил Энджела за подбородок, заставляя его смотреть прямо на себя.

– Истина в том, Энджел, что ты — моя собственность. И каждый твой стон — это налог, который ты платишь за право дышать в моем городе. Ты понимаешь это?

Энджел задрожал, и его четыре глаза расширились от восторга.

– Да, господин мэр...

Виктор тяжело вздохнул и потер переносицу.

– Арахна, скажи мне, что мы не воспитали монстра.

– Мы воспитали Крамера, Виктор, – спокойно ответила она. – Монстры — это те, кто прячется под кроватью. Мы же те, кто владеет этой кроватью, домом и землей, на которой он стоит. Если Энджелу нравится быть «налогоплательщиком» в такой извращенной форме, это его право. В конце концов, власть — это самая сильная смазка в мире, даже если Клаус её официально запретил.

Клаус отпустил Энджела и повернулся к Виктору, как будто их разговор о сексе и пытках был лишь прелюдией к настоящим делам.

– Перейдем к бизнесу. Виктор, мне нужны твои инженеры для разработки новой системы оповещения. Я хочу, чтобы мой голос звучал в каждой спальне города в три часа ночи. Просто чтобы напоминать им, что я не сплю. И что я знаю, чем они занимаются.

– Психологическое давление на население? – Виктор профессионально включился в дискуссию. – Это увеличит уровень тревожности на сорок процентов. Продажи антидепрессантов вырастут, но производительность труда упадет.

– Мне не нужны продуктивные рабы, мне нужны напуганные подданные, – отрезал Клаус. – Напуганный человек не бунтует. Он ищет спасения. И я буду тем, кто его предоставит... за определенную плату.

– Это звучит как план, который я могу поддержать, – Арахна кивнула одной из своих конечностей, которая в это время аккуратно вытирала салфеткой уголок её рта. – Энджел, дорогой, а что ты думаешь о своем будущем в этой... администрации?

Энджел, который в этот момент пытался незаметно под столом погладить сапог Клауса, встрепенулся.

– Я? О, я буду министром эстетического подавления. Клаус обещал мне, что я смогу лично курировать дресс-код для заключенных в городской тюрьме. Розовые латексные маски для всех грабителей банков. Это будет унизительно и чертовски стильно.

– Ты видишь, Виктор? – Арахна посмотрела на мужа с триумфом. – Наш сын нашел свое призвание. Он не просто развлекается. Он интегрирует свои девиации в государственную машину. Это высшая форма эволюции нашей семьи.

Виктор посмотрел на Клауса — маленького мальчика с душой древнего тирана, затем на своего сына — полудемона-паука с душой мазохиста-эстета. Он понял, что сопротивляться бесполезно. В мире Куахога, где логика давно покончила с собой, эта пара была самой стабильной вещью, которую он когда-либо видел.

– Ладно, – Виктор поднял свой бокал. – За новый порядок. И за двенадцать парней в следующий раз, Энджел. Если уж позорить фамилию, то с размахом, который заставит историков содрогнуться.

Клаус Вайс впервые за вечер позволил себе подобие улыбки. Это было пугающее зрелище — зубы ребенка, за которыми скрывалась тьма бездны.

– Я знал, что мы договоримся, Виктор. Энджел, после ужина мы отправимся в департамент градостроительства. Я хочу, чтобы ты выбрал цвет для новых столбов для публичной порки.

– О, Клаус! – Энджел почти просиял. – Можно они будут цвета «пепельная роза»? Это так хорошо подчеркивает цвет крови.

– Только если ты пообещаешь не кричать слишком громко, когда я буду испытывать их на тебе, – холодно заметил мэр.

– Ты же знаешь, я не могу ничего обещать, когда ты так на меня смотришь, – прошептал Энджел, и в его голосе было столько искренней страсти, что даже Арахна на мгновение замерла, оценивая глубину их связи.

Ужин продолжался. В Kramer’s Tower обсуждались планы по захвату города, новые методы пыток и графики будущих измен, которые должны были стать актами политического манифеста. Виктор Крамер медленно пил вино, понимая, что его мир изменился навсегда. Но, глядя на свою жену, чьи глаза светились гордостью за сына, он осознал: возможно, это и есть та самая гармония, о которой пишут в книгах. Просто в их случае она пахла кожей, сталью и сладким, липким страхом.

А за окном Куахог спал, даже не подозревая, что его судьба решается в компании четырехглазого подростка и маленького диктатора, для которых боль была лишь еще одним способом сказать «я тебя люблю». И пока Клаус Вайс держал руку на горле Энджела, а Энджел — на пульсе города, империя Крамеров могла быть спокойна. Веб-сеть была сплетена идеально. И в этой сети не было места для смазки, жалости или нормальности. Только власть. Только страсть. Только Крамеры.