Вечер в клубе
Пробуждение в багряном рассвете
Тяжелый, удушливый запах сандала забивал легкие, словно он тонул в чане с благовониями. Ким Тэхён резко распахнул глаза, и его сердце совершило болезненный кувырок, ударившись о ребра. В ушах всё еще стоял надрывный крик госпожи Чон и шум воды, переливающейся через край мраморной ванны. Перед глазами стояла та самая картина: бледное, безжизненное тело Чонгука, его разрезанные запястья и шелк, ставший алым.
Тэхён судорожно вдохнул, ожидая почувствовать холод морского бриза в своем одиноком доме у берега, где он доживал свои дни в покаянии. Но вместо этого он почувствовал под ногами мягкий ворс дорогого ковра.
В комнате было светло. Слишком светло.
– Пожалуйста... я улыбаюсь... посмотрите, я улыбаюсь... – раздался тонкий, сорванный голос, от которого у Тэхёна по спине пробежал ледяной разряд. – Только не бейте больше. Пожалуйста... я буду самым счастливым омегой в мире... только не ремнем...
Тэхён медленно опустил взгляд. Его пальцы судорожно сжимали полосу жесткой, дорогой кожи. Ремень. Тот самый ремень, которым он методично уничтожал волю мальчика.
Он стоял посреди спальни в своем особняке. В том самом времени. В том самом дне, когда он решил, что имеет право выбивать радость из человеческой души.
На полу, забившись в угол между кроватью и стеной, сидел Чонгук. Он был полуобнажен, его плечи и бедра уже покрывали яркие, горящие полосы, а лицо... О боги, это лицо. Чонгук скалился в жуткой, неестественной гримасе, обнажая зубы, пока по его щекам градом катились слезы. Это была та самая «счастливая улыбка», которую Тэхён потребовал от него в порыве безумного собственничества.
Тэхён замер, не в силах дышать. Это не могло быть правдой. Галлюцинация? Предсмертный бред? Или... милосердие судьбы, давшей ему шанс вернуться в ту точку, где всё еще можно было исправить?
Ремень выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на ковер. Тэхён сделал шаг вперед, но Чонгук инстинктивно вскинул руки, закрывая голову, и заскулил — мелко, жалко, как раненый зверек, ожидающий последнего удара.
– Нет-нет-нет, – прошептал Тэхён, и его голос сорвался. – Чонгук... Малыш...
Он упал на колени прямо перед мальчиком, не заботясь о том, что его безупречные брюки могут испачкаться в крови или мази. Его руки дрожали так сильно, что он побоялся коснуться омеги.
– Уходи... – прохрипел Чонгук сквозь эту жуткую улыбку, которая никак не сходила с его лица. – Я буду хорошим... я буду... я буду смеяться, когда вы входите... только уберите его...
Тэхён почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он вспомнил всё: как этот мальчик вскроет вены через несколько месяцев, как его мать проклянет его, как сам Тэхён превратится в живой труп. Весь ужас будущего, которое он уже прожил, обрушился на него сейчас.
– Тише, тише, мой маленький, – Тэхён наконец решился и осторожно, кончиками пальцев, коснулся дрожащего плеча. – Всё закончилось. Слышишь? Всё. Я не буду тебя бить. Никогда больше.
Чонгук не опустил рук. Его зрачки были расширены, он смотрел на Тэхёна с таким первобытным ужасом, что альфе захотелось вырвать себе сердце.
– Ты... ты не должен так улыбаться, Чонгук. Пожалуйста, перестань. Плачь. Кричи на меня. Ненавидь меня. Только не делай этого, – Тэхён закрыл лицо руками, и из его груди вырвался надрывный, сухой всхлип. – Прости меня. О боги, прости меня, если сможешь.
Чонгук замер. Раньше он никогда не видел, чтобы этот холодный, властный человек плакал. Тэхён всегда был скалой, монументом справедливости и жестокости. А сейчас перед ним на коленях стоял мужчина, который буквально рассыпался на части от горя.
– Тэхён-ши? – голос омеги был едва слышен. Его губы наконец расслабились, и маска счастья исчезла, оставив после себя лишь измученное, заплаканное лицо ребенка. – Вы... вы плачете?
Тэхён поднял голову. Его глаза были красными, по щекам бежали слезы, которые он даже не пытался вытереть.
– Я совершил страшную ошибку, Чонгук. Я думал, что могу владеть тобой, как вещью. Я думал, что спасаю тебя, а на самом деле я убивал тебя каждый день.
Он медленно протянул руку и накрыл ладонью пальцы Чонгука, которые всё еще судорожно сжимали край одеяла.
– Я не прошу тебя любить меня. Я даже не прошу тебя прощать. Я просто хочу, чтобы ты знал: с этой секунды ты свободен.
Чонгук непонимающе моргнул.
– Свободен? Но... контракт... моя мама...
– К черту контракт, – Тэхён резко выдохнул. – Твоя мама будет в порядке. Я продолжу оплачивать её лечение, я оставлю ей квартиру, я обеспечу её до конца жизни. И это не будет стоить тебе ни одной слезы. Слышишь? Ни одной.
Чонгук смотрел на него так, словно Тэхён заговорил на неизвестном языке. Свобода была для него забытым словом, чем-то из сказок, которые закончились в тот день, когда он переступил порог клуба «Асфодель».
– Вы... вы прогоняете меня? – в голосе омеги проскользнул странный страх. Для него, сломленного и лишенного дома, свобода сейчас пахла неизвестностью и новой опасностью.
Тэхён мягко покачал головой.
– Нет. Если ты хочешь уйти — я помогу тебе начать новую жизнь. Я дам тебе образование, я помогу тебе найти то, что ты любишь. Но если ты боишься... ты можешь остаться здесь. Но не как моя собственность. Не как «личный омега». А как гость. Как человек, которому я задолжал целую жизнь.
Он осторожно потянул Чонгука на себя, и в этот раз мальчик не отпрянул. Он позволил Тэхёну обнять себя — осторожно, почти невесомо, словно он был сделан из самого хрупкого стекла. Чонгук уткнулся лбом в плечо альфы и вдруг зарыдал. Это были не те тихие, задавленные слезы, к которым он привык. Это была истерика, выходящая наружу вместе с месяцами боли, унижения и страха.
Тэхён баюкал его, шепча бессмысленные слова утешения, и чувствовал, как с каждым всхлипом мальчика с его собственной души спадает тонкий слой льда. Он знал, что впереди долгий путь. Он знал, что шрамы на теле Чонгука заживут быстрее, чем шрамы в его сознании. Он знал, что ему придется каждый день доказывать, что он больше не тот монстр, который держал в руках ремень.
– Тэхён-ши... – Чонгук наконец немного успокоился, хотя его тело всё еще сотрясала мелкая дрожь. – Почему? Почему сейчас?
Тэхён прижал его к себе чуть крепче, вдыхая запах его волос — сейчас они пахли только шампунем, без примеси крови и отчаяния.
– Потому что я увидел конец, Чонгук. Я увидел мир, в котором тебя нет. И этот мир был настолько холодным, что я бы отдал всё, чтобы вернуться сюда и просто увидеть, как ты дышишь.
Он отстранился и посмотрел мальчику в глаза.
– Завтра придет Чимин.
Чонгук вздрогнул.
– Чимин? Но вы же запретили... вы сказали, что уволите горничную...
– Я был идиотом, – перебил его Тэхён. – Чимин — твой друг. Он тебе нужен. Он будет приходить тогда, когда ты захочешь. И вы будете ходить в парк. И есть мороженое. Столько, сколько захотите.
На лице Чонгука промелькнуло нечто, похожее на слабую, неуверенную искру надежды.
– Мороженое? Вы... вы правда разрешите?
– Я буду сам его покупать, если ты позволишь, – Тэхён слабо улыбнулся, и эта улыбка была первой искренней эмоцией на его лице за очень долгое время. – А теперь давай обработаем твои раны. По-настоящему. Не для того, чтобы ты «выглядел красиво», а чтобы тебе не было больно.
Он помог Чонгуку лечь на кровать и принес аптечку. В этот раз он не вызывал врача-бету, который смотрел на омегу как на инвентарь. Тэхён сам, своими руками, начал наносить мазь на воспаленные полосы на коже мальчика. Его движения были такими нежными, что Чонгук почти не чувствовал боли.
– Тэхён-ши, – позвал Чонгук, когда альфа закончил и накрыл его мягким одеялом.
– Да, малыш?
– Вы правда... вы правда больше не будете сердиться, если я не буду улыбаться?
Тэхён замер у края кровати. Он вспомнил ту жуткую маску в ванной и содрогнулся.
– Никогда. Я хочу видеть твои настоящие чувства. Если тебе грустно — плачь. Если ты злишься — кричи на меня, можешь даже ударить. Но никогда, слышишь, никогда больше не притворяйся счастливым ради меня. Твоя правда для меня дороже любого послушания.
Чонгук закрыл глаза. Впервые за многие месяцы он почувствовал, что тяжесть, давившая на его грудь, стала чуть легче. Он не знал, почему Тэхён изменился. Он не знал, можно ли ему верить до конца. Но сегодня, в этом багряном рассвете, который больше не казался ему кровавым, он впервые заснул без страха проснуться.
Тэхён не ушел. Он сел в кресло напротив кровати и всю ночь охранял сон мальчика. Он смотрел на его мерное дыхание и клялся себе, что в этой жизни всё будет иначе.
Он не позволит госпоже Чон узнать правду в таком ключе, который разрушит их связь. Он найдет способ подготовить её, окружить её любовью сына, а не чувством вины. Он не позволит Чонгуку чувствовать себя товаром.
Утром, когда первые лучи солнца коснулись подоконника, Чонгук пошевелился во сне и прошептал что-то неразборчивое. Тэхён подошел ближе и прислушался.
– Море... – выдохнул мальчик во сне. – Я хочу увидеть море.
Тэхён улыбнулся, и в его глазах блеснули слезы облегчения.
– Мы поедем туда, Чонгук. Как только ты окрепнешь. Мы поедем к морю, и ты будешь танцевать на песке, а я буду просто смотреть на тебя. И в этот раз... в этот раз ты будешь принадлежать только себе.
Он вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. В коридоре он столкнулся с дворецким.
– Господин Ким, подготовить машину в офис?
– Нет, – Тэхён прошел мимо него, направляясь в кабинет. – Отмените все встречи на неделю. И найдите мне лучшего преподавателя танцев. Но такого, который умеет лечить душу, а не просто ставить технику.
– Танцы? Для кого?
Тэхён остановился у окна, глядя на просыпающийся Сеул.
– Для самого дорогого человека в моей жизни, которого я едва не потерял.
Он достал из стола тот самый контракт. Тот самый документ, который делал Чонгука его собственностью. Тэхён не стал его рвать. Он взял зажигалку и поднес пламя к углу бумаги. Он смотрел, как огонь пожирает юридические термины, как превращаются в пепел пункты об «обязательствах» и «исключительных правах».
Когда последний клочок бумаги догорел в пепельнице, Тэхён почувствовал, что наконец-то может дышать.
Прошло несколько дней. Особняк начал меняться. Запах сандала постепенно выветривался, уступая место свежему аромату цитрусовых и цветов, которые Тэхён приказывал приносить каждое утро. Чонгук начал выходить из комнаты. Сначала он просто сидел на террасе, кутаясь в огромный свитер Тэхёна, и смотрел на сад.
Потом пришел Чимин.
Тэхён наблюдал за их встречей с балкона. Он видел, как Чимин сначала замер, не веря своим глазам, а потом бросился к Чонгуку, сжимая его в объятиях. Они оба плакали, что-то быстро говорили друг другу, и впервые Тэхён услышал то, ради чего стоило пройти через ад перерождения.
Чонгук засмеялся.
Это был тихий, еще немного хриплый, но настоящий, живой смех. В нем не было фальши, не было страха. Это был звук возвращающейся жизни.
Тэхён закрыл глаза и подставил лицо солнцу.
– Спасибо, – прошептал он в пустоту. – Спасибо за этот шанс.
Он знал, что его путь искупления только начался. Ему еще предстояло заслужить доверие Чонгука, построить новые отношения на руинах старых, научиться любить, не присваивая. Но глядя на то, как Чонгук и Чимин делят на двоих пачку мороженого, сидя прямо на траве, Тэхён понимал: в этот раз золотая клетка останется пустой.
Потому что птица выбрала остаться сама. Не потому, что ей некуда лететь, а потому, что человек, который раньше вырывал ей перья, теперь учился вместе с ней летать.
Вечером Чонгук сам зашел в кабинет Тэхёна. Он больше не кланялся у двери, ожидая разрешения. Он просто подошел к столу и положил на него небольшой рисунок.
На листе бумаги был изображен берег моря и две фигуры, идущие по кромке воды. Одна — поменьше, легкая, почти летящая. Другая — высокая, надежная, держащая первую за руку.
– Это мы? – спросил Тэхён, чувствуя, как в груди разливается тепло.
Чонгук кивнул, и на его щеках появился слабый румянец.
– Я подумал... что море — это хорошее место для начала. Для настоящего начала.
Тэхён встал, обошел стол и взял Чонгука за руки. В этот раз мальчик не вздрогнул. Он посмотрел Тэхёну прямо в глаза, и в этом взгляде больше не было пустоты.
– Мы поедем туда завтра, – сказал Тэхён. – Только ты и я. Никакой охраны, никаких правил. Только море и ты.
– И мороженое? – хитро прищурился Чонгук.
– И всё мороженое мира, – подтвердил Тэхён.
Он привлек его к себе и нежно поцеловал в лоб. Это был поцелуй обещания. Обещания жизни, в которой нет места боли, где шелк простыней не окроплен кровью, а шрамы на сердце со временем станут лишь напоминанием о том, как сильно они оба смогли измениться.
Стеклянный рай рухнул, но на его месте начал расти настоящий сад. И в этом саду больше не пахло сандалом и смертью. В нем пахло солью, свободой и тихой, искренней надеждой, которая наконец-то нашла свой дом.