Волк Мибу
Урок для Волшебников
Дни, предшествующие первому испытанию, превратились в тягучую, напряженную рутину. Замок Хогвартс, с его вечно снующими учениками и призраками, стал для группы из Японии чужеродной, но досконально изучаемой клеткой. Они редко покидали свои покои, превратив их в штаб, военный лагерь посреди школы магии.
Мисао и ее Онивабансю, словно тени, скользили по замку, принося обрывки разговоров, карты тайных ходов и бесценные наблюдения. Аоси и Сайто часами сидели над наспех начерченными планами арены, анализируя каждый камень, каждый возможный угол атаки. Саносукэ, изнывая от безделья, оттачивал свой «Футаэ но Кивами» на валунах у Черного озера, распугивая гигантского кальмара и вызывая панику у учеников, принявших его за нового монстра Запретного Леса. Кэнсин же проводил время в медитациях и тренировках с Яхико, их синаи вычерчивали в воздухе философию меча, которая казалась здесь, в мире взмахов палочек, чем-то древним и почти забытым.
Хадзимэ и Мэгуми нашли свой оплот в огромной, запыленной библиотеке. Пока она, с профессиональным интересом врача и химика, изучала средневековые трактаты о драконах, их анатомии и физиологии, Хадзимэ сидел напротив, молча перебирая страницы книг о магической защите. Он не пытался выучить заклинания. Он искал в них логику, слабости, принципы действия, как самурай изучает стиль фехтования своего противника.
Их уединение было нарушено грубо и бесцеремонно.
– Так вот где прячется наш заблудший братец, – раздался надменный голос.
Хадзимэ даже не поднял головы. Он почувствовал их приближение задолго до того, как они заговорили. Джеймс Поттер, сопровождаемый своим сыном-героем Годриком и парой верных гриффиндорских прихлебателей, стоял у их стола, скрестив руки на груди.
– Неужели решил наверстать упущенное? – продолжал издеваться Джеймс. – Боюсь, для тебя уже поздно, мальчик. Магии не научиться по книжкам, особенно если у тебя ее нет.
Мэгуми напряглась, ее фиалковые глаза метнули в Поттера-старшего взгляд, полный ледяного презрения. Хадзимэ едва заметно коснулся ее руки под столом, призывая к спокойствию.
– Если вам нечего сказать по делу, Поттер-сан, не мешайте нам заниматься, – ровным, безэмоциональным тоном произнес он, переворачивая страницу.
– Я тебе не «Поттер-сан», щенок! Я твой отец! – взорвался Джеймс, привлекая внимание немногочисленных посетителей библиотеки. Мадам Пинс, хранительница книг, грозно зашипела из-за своего стола.
– Отец — это тот, кто воспитывает, а не тот, кто выбрасывает, как ненужную вещь, – так же спокойно ответил Хадзимэ, наконец поднимая на него глаза. В их зеленой глубине не было ничего, кроме холода. – Вы для меня — пустое место.
Лицо Джеймса исказилось от ярости. Он инстинктивно потянулся к палочке, но, вспомнив, где находится, лишь сжал кулаки. – Ты позоришь нашу кровь, наше имя! Прячешься здесь с этой… девицей и своими дружками-дикарями.
– Не смей так говорить о Мэгуми-доно! – впервые подал голос Кэнсин, который незаметно подошел к ним с другого конца стеллажа. Его голос был тихим, почти вежливым, но в нем слышалась сталь. – Эти люди — семья Хадзимэ-доно. И они заслуживают уважения. Чего, увы, нельзя сказать о вас.
Джеймс побагровел. Его взгляд метнулся от Кэнсина к Хадзимэ. – Ты! Ты ответишь за это! Ты думаешь, твои фокусы с мечом тебе помогут? Годрик сотрет тебя в порошок на этом турнире!
– Отец, не надо, – пробормотал Годрик, которому было явно не по себе. Он с опаской косился на Хадзимэ, вспоминая их первую встречу.
Но Джеймс был неудержим. Он сделал шаг вперед, нависая над столом. – Я покажу тебе, что такое настоящая сила, – прошипел он и неуловимым движением направил свою палочку на Хадзимэ.
Это не было заклинанием. Это была просто волна чистой магической воли, злой и давящей, способной сбить с ног, вызвать тошноту и страх. То, что волшебники называли «демонстрацией силы».
Но Хадзимэ не был обычным человеком. Годы тренировок, сражений на грани жизни и смерти обострили его инстинкты до предела. Он не увидел магию, но почувствовал враждебное намерение, ки, направленное на него.
Мир для него на мгновение замедлился. Прежде чем магическая волна достигла его, его тело среагировало само. Он не отскочил. Он просто сместился на стуле, неуловимо, как тень, отклоняя торс в сторону. Движение было настолько быстрым и экономичным, что со стороны показалось, будто он просто поменял позу.
Волна магии, не найдя цели, ударила в массивный дубовый стеллаж за его спиной. Книги на полках задрожали, несколько тяжелых томов с глухим стуком упали на пол.
Мадам Пинс издала возмущенный вопль, похожий на крик банши, и устремилась к ним, размахивая перьевой метелкой для пыли как боевым цепом.
Джеймс Поттер застыл с открытым ртом. Он не мог поверить своим глазам. Он был уверен, что его сын даже не заметит атаки, пока не окажется на полу. Но тот уклонился. Уклонился от невидимого импульса силы!
Хадзимэ медленно, очень медленно выпрямился. Он посмотрел на упавшие книги, потом на Джеймса. – Нападение со спины. Использование магии в библиотеке. Недостойное поведение, – констатировал он ледяным тоном. – Вы не только плохой отец, Поттер-сан. Вы еще и плохой воин.
Унижение на лице Джеймса сменилось чистой, животной ненавистью. Но прежде чем он успел что-либо сделать, к ним подлетела разъяренная мадам Пинс, и ее гнев был страшнее любого заклинания.
– Вон! Вон из моей библиотеки! Все! И минус пятьдесят очков Гриффиндору за вандализм и нарушение тишины!
Джеймсу пришлось ретироваться под градом проклятий библиотекарши. Годрик и его друзья поспешили за ним, бросая на Хадзимэ испуганные и злобные взгляды.
Когда они ушли, Кэнсин положил руку на плечо друга. – Ты в порядке, Хадзимэ-доно?
– Я в порядке, – кивнул тот, хотя его руки, лежащие на столе, были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. Мэгуми накрыла его ладонь своей. Ее прикосновение было теплым и успокаивающим.
– Пойдем отсюда, – тихо сказала она. – Нам нужно готовиться.
***
Утро первого испытания было морозным и ясным. Трибуны вокруг специально построенной арены ревели. Студенты, учителя, официальные лица и журналисты — все жаждали зрелищ.
В специальной палатке для чемпионов царило напряжение. Флёр Делакур нервно мерила шагами пространство, Виктор Крам мрачно смотрел в стену, а Годрик Поттер пытался бравировать, но его руки слегка дрожали. Хадзимэ сидел в углу на полу, скрестив ноги. Его катана лежала рядом, он сам был спокоен, как гладь озера в безветренный день. Его друзья не могли быть здесь, но он знал — каждый из них на своем посту.
Первой вышла Флёр. Ее тактика была изящной, но неэффективной. Она попыталась усыпить своего Валлийского Зеленого дракона чарами, но тот лишь чихнул огнем, подпалив ей юбку мантии. В панике она все же сумела схватить яйцо, но получила сильные ожоги.
Затем был Крам. Он действовал грубо и прямолинейно. Мощное заклятие Конъюнктивитус ослепило его Китайского Огненного Шара, но в ярости и боли дракон начал метаться по арене, раздавив несколько настоящих яиц в кладке. Крам получил свое яйцо, но судьи сняли с него баллы за излишнюю жестокость и побочный ущерб.
Наконец, настала очередь Годрика. Гриффиндорские трибуны взорвались аплодисментами. Его ждал самый опасный дракон — Венгерская Хвосторога. Годрик, подбадриваемый ревом толпы, действовал смело. Он использовал свою скорость на метле, уворачиваясь от огненных струй и шипастого хвоста. Это было впечатляющее шоу. Он осыпал дракона серией Оглушающих и Взрывных заклятий, и пока дезориентированная ящерица пыталась понять, что происходит, он спикировал вниз и схватил золотое яйцо.
Толпа была в восторге. Джеймс Поттер на трибунах сиял от гордости. Годрик совершил круг почета, вскинув яйцо над головой. Это была грубая, шумная, но, несомненно, эффективная демонстрация магической мощи.
И вот, объявили его имя. «Гарри Поттер».
Когда Хадзимэ вышел на арену, на трибунах воцарилась недоуменная тишина, сменившаяся смешками и свистом. Он был без метлы. Без видимой палочки. Просто человек в темной хакама и кимоно, с мечом на боку, идущий навстречу разъяренной Венгерской Хвостороге, которую только что разозлил его брат.
Он остановился в центре арены, спокойно оценивая противника. Драконица была великолепна и ужасна. Черная чешуя, бронзовые шипы, желтые глаза, полные первобытной ярости. Она принюхалась, учуяв нового человека, и издала оглушительный рев, выдохнув в небо столб пламени.
Хадзимэ не шелохнулся. Он ждал.
Внезапно с противоположной от драконьей кладки стороны арены раздался грохот. Саносукэ, спрятавшийся за большим скальным выступом на границе магических барьеров, нанес удар. Он не использовал всю мощь «Футаэ но Кивами», чтобы не разрушить барьер, но даже одного удара хватило. Огромный валун, который он притащил заранее, с оглушительным треском раскололся надвое.
Драконица инстинктивно развернулась на звук, посчитав его главной угрозой. Ее внимание было отвлечено от кладки и от человека в центре арены.
В тот же миг, когда голова дракона повернулась, две едва заметные тени метнулись с разных сторон трибун. Это были Аоси и Мисао. Они не пересекали магический барьер, но с помощью веревок с крючьями, которые они забросили на скалы внутри арены, они создали движение и шум на периферии, сбивая дракона с толку, заставляя его вертеть головой, не понимая, где настоящий враг.
Хвосторога взревела в ярости и смятении и выдохнула струю огня в сторону, где прогремел взрыв.
Этого мгновения Хадзимэ было достаточно.
Он не побежал. Он применил *Сюкути*. Для сотен волшебников на трибунах это выглядело так, будто он просто исчез и появился на десять метров ближе к кладке. Еще шаг — и он уже у самого гнезда. Он двигался не как человек, а как порыв ветра, как мысль. Его движения были плавными, выверенными, ни одного лишнего жеста.
Драконица, наконец заметив движение у самого дорогого, развернулась, ее пасть снова раскрылась для смертоносного пламени. Но Хадзимэ уже был готов. Он выхватил из-за пояса не меч, а маленький мешочек, который дала ему Мэгуми. Смесь сушеного перца чили, толченого чеснока и особого порошка, вызывающего слезотечение, который она синтезировала из местных растений.
Точным, отточенным броском он метнул мешочек прямо в морду дракону. Мешочек лопнул, и облако едкой пыли ударило прямо в ноздри и глаза ящерицы.
Эффект был мгновенным. Дракон не был ранен, но испытал шок. Он зарычал от боли и раздражения, тряся головой, его глаза заслезились, а обоняние было на время выведено из строя. Он инстинктивно отшатнулся назад, вслепую молотя хвостом.
В этот самый момент Хадзимэ сделал свой ход. Он не стал выхватывать яйцо и убегать. Он сделал то, чего не ожидал никто.
Он выхватил катану.
Ножны остались на поясе. В его руке сверкнул обнаженный клинок. Но он не атаковал дракона. Вместо этого, используя созданное им же окно в несколько секунд, он подскочил к золотому яйцу, и лезвие его меча, управляемое с нечеловеческой точностью, скользнуло в крошечную щель между двумя чешуйками на поверхности яйца.
Послышался тихий щелчок.
Хадзимэ не схватил яйцо. Он просто поддел его кончиком меча и, развернувшись, легким, почти ленивым движением, подбросил его в воздух.
Яйцо взмыло вверх по дуге, сверкая в лучах солнца, и полетело прямо к выходу с арены.
А затем Хадзимэ снова применил *Сюкути*.
Один шаг. Второй. Третий. Он двигался так быстро, что казалось, будто по арене одновременно скользят три его призрачные копии. Он обогнал летящее яйцо и оказался у выхода как раз в тот момент, чтобы спокойно поймать его левой рукой, в то время как правая уже вкладывала катану в ножны с тихим, удовлетворенным *чинк*.
На арене воцарилась мертвая тишина. Драконица все еще трясла головой, чихая и рыча, но уже приходя в себя. Человек, который был у ее гнезда, исчез. Яйцо исчезло. Вся операция заняла не больше двадцати секунд.
Тишина на трибунах была оглушительной. Никто не аплодировал. Никто не свистел. Тысячи волшебников просто сидели с открытыми ртами, пытаясь осознать, что они только что увидели. Они ожидали магии, взрывов, полетов на метле. А получили урок тихого, смертоносного, непостижимого мастерства. Это не было похоже на магию. Это было похоже на искусство.
Хадзимэ стоял у выхода, держа в руке золотое яйцо. Он медленно обвел взглядом ошеломленные трибуны. Его взгляд задержался на Дамблдоре, чьи глаза за очками-половинками больше не мерцали, а смотрели с напряженным, почти хищным интересом. Затем он посмотрел на стол Поттеров. Лицо Джеймса было белым как полотно, на нем застыла смесь шока, неверия и унижения. Годрик смотрел на брата, и в его глазах не было больше зависти или злости. Только чистый, неподдельный страх и восхищение. Он только что видел, как его неуклюжая победа превратилась в посмешище по сравнению с хирургической точностью этого человека. Рядом с ними Лили Поттер беззвучно плакала, закрыв рот рукой. Она видела не магию и не насилие. Она видела гениальность, дисциплину и грацию, которых они лишили своего сына.
Хадзимэ не улыбнулся. Он просто развернулся и, не оглядываясь, пошел в палатку чемпионов, оставляя за собой звенящую тишину и осознание того, что правила игры только что изменились.
***
В башне, в их временном доме, царила редкая атмосфера праздника. Саносукэ, размахивая бутылкой огденского огневиски, которую он где-то раздобыл, во всех красках описывал, как «этот ящер чуть штаны не намочил» от его удара. Яхико и Мисао с горящими глазами обсуждали скорость Хадзимэ, а Каору пыталась заставить всех съесть что-нибудь, кроме сладостей, которые материализовались на столе.
Аоси и Сайто молча сидели в стороне, но даже в их сдержанности чувствовалось удовлетворение. План сработал безупречно.
Хадзимэ сидел у камина, вертя в руках тяжелое золотое яйцо. Оно было холодным и гладким. Он победил. Первый раунд был за ним. Но радости он не чувствовал. Только холодное удовлетворение стратега, чей гамбит увенчался успехом.
Мэгуми подошла и села рядом, положив голову ему на плечо. – Ты был великолепен, – тихо сказала она.
– Мы были великолепны, – поправил он. – Без Сано, Аоси и Мисао… без твоего порошка… все могло пойти иначе.
– Но вел всех ты, – мягко возразила она. – Они смотрели на тебя, как на божество. Весь этот замок. Они боятся тебя.
– Пусть боятся, – он пожал плечами. – Страх заставляет думать дважды, прежде чем делать глупости.
К ним подошел Кэнсин. Его лицо было серьезным. – Это было впечатляюще, Хадзимэ-доно. Демонстрация высшего мастерства, это я говорю. Но… я видел твое лицо, когда ты обнажил меч.
Хадзимэ напрягся. – И что ты там увидел?
– Ничего, – тихо ответил Кэнсин. – И именно это меня и пугает. Когда ты сражался в Киото, даже в самые страшные моменты, в твоих глазах была жизнь. Ярость, боль, решимость… но жизнь. А сегодня на арене… там была пустота. Холодная, безупречная пустота мастера, выполняющего свою работу. Будто ты отделил свою душу от своих действий.
Он вздохнул. – Это эффективная техника для воина, но губительная для человека. Не потеряй себя в этой мести, друг мой. Не позволяй пустоте поглотить тебя.
Хадзимэ долго молчал, глядя в огонь. Слова Кэнсина попали в цель. Он действительно ничего не чувствовал там, на арене. Только ледяную концентрацию. Он стал тем, кем его сделали годы войны — идеальным инструментом для убийства, который мог с такой же эффективностью выполнять и другие задачи.
– Я не могу позволить себе чувства сейчас, Кэнсин, – наконец произнес он. – Не здесь. Не с ними. Любая эмоция — это слабость, которую они используют. Гнев, жалость, любовь… Когда мы вернемся домой, я снова стану человеком. А пока… я должен быть волком.
Он посмотрел на Мэгуми, и его взгляд немного потеплел. – Почти все время.
Она сжала его руку. Она понимала. Она была единственной, кому он позволял видеть трещины в своей броне.
В этот момент золотое яйцо в его руках завибрировало и издало пронзительный, режущий слух визг. Все в комнате замерли и заткнули уши. Хадзимэ поморщился и быстро захлопнул створки яйца.
– Что за чертовщина? – прорычал Саносукэ.
– Похоже, это и есть подсказка для следующего задания, – сказала Мэгуми, потирая уши. – Какой-то звуковой шифр.
Хадзимэ снова посмотрел на гладкую поверхность яйца. Еще одна загадка. Еще одно испытание. Эта игра была далека от завершения. Но сегодня они преподали этому миру урок. Урок того, что магия — не единственная сила во вселенной. И что сталь, отточенная волей и дисциплиной, может быть куда опаснее любой волшебной палочки.
Он встал и положил яйцо на каминную полку. – Разберемся с этим завтра. Сегодня… мы победили.
И впервые за долгое время он позволил себе легкую, едва заметную улыбку. Это была улыбка волка, который только что почувствовал вкус крови и понял, что охота только начинается.