Вольная героиня "Стрелок"
Термодинамика чистого горизонта
В ее снах всегда пахло рухнувшим перекрытием.
Тринадцать лет подряд архитектура ночных кошмаров Нацуки подчинялась одной и той же разрушительной формуле. Там не было лиц злодеев или чудовищ — там была лишь слепая, равнодушная динамика обрушения. Серый крошащийся бетон марки М400. Искривление двутавровой стальной балки под критической распределенной нагрузкой в сорок тонн. Скрежет лопающихся заклепок, звучащий как выстрелы мелкокалиберной артиллерии, и удушливая, забивающая бронхи взвесь портландцемента и силикатной пыли.
В тех старых снах она всегда бежала по бесконечному наклонному пандусу разрушенного комбината «Синва», сжимая в детских руках тяжелый разводной ключ. Но сколько бы формул она ни выкрикивала в темноту, сколько бы поправок на модуль Юнга ни вводила дрожащими пальцами, балка всегда ломалась посередине. И из-под завала протягивалась рука в порванной асбестовой рукавице — рука отца, неподвижная, холодная, остывшая задолго до того, как спасательные гидроножницы пробились сквозь завал.
Она просыпалась с сухим кашлем, с привкусом известки на губах и спазмом в груди, лихорадочно щупая шею в поисках серебряного кругляша.
Но этой ночью всё было иначе.
В комнате на втором этаже дома семьи Бакуго пахло не цементом. Пахло сухим хлопком выстиранного белья, лавандовым мылом, остывающим за окном дождем и едва уловимым, въевшимся в деревянные стропила запахом жженой серы и сладковатого глицерина.
Сон пришел неслышно, раздвинув границы реальности мягким, янтарным рассеянным светом.
Это была мастерская в Йокогаме — но не та промозглая, пропахшая сыростью подвальная клетушка, где она пряталась последние годы, а старая, залитая солнцем лаборатория ее раннего детства. Пылинки кружились в широких косых лучах, пробивавшихся сквозь чисто вымытые окна. На верстаке из цельного бука рядами лежали штангенциркули, микрометры, коробки с калеными шайбами и новенькие, пахнущие консервационным маслом шестерни планетарного редуктора.
У токарного станка стоял отец.
Хиросэ Тэцуо был жив. На нем был его привычный брезентовый фартук с карманами, оттопыренными от медных линеек, круглые очки в потертой роговой оправе сидели чуть криво на широкой переносице. Он не задыхался под обломками. Его широкая спина была прямой, а сильные, покрытые въевшейся металлической пылью пальцы плавно вращали маховик продольной подачи суппорта.
Станок мерно, уютно гудел. Из-под резца с тихим шелестом вилась тонкая, отливающая синевой спираль стружки.
Маленькая Нацуки стояла рядом, держа обеими руками тяжелый латунный цилиндр калибратора.
Отец остановил вращение шпинделя, смахнул стружку мягкой волосяной щеткой и повернулся к ней. В его глазах за толстыми линзами не было той мучительной, давящей тревоги, которую она помнила перед его последним уходом на войну. В них светилось спокойное, теплое любопытство мастера, проверяющего работу подмастерья.
Он взял из ее рук деталь. Поднес к окуляру штангенциркуля, защелкнул нониус.
Щелк.
Тэцуо посмотрел на шкалу, затем перевел взгляд на дочь и впервые за долгие годы ее снов улыбнулся — открыто, мягко, едва заметно приподняв уголки губ под седеющими усами.
– Допуск в норме, Нацуки, – произнес он голосом, в котором звенела глубокая, надежная медь. – Зазор нулевой. Металл лег точно по чертежу.
– Но папа… – попыталась сказать она во сне, чувствуя, как к горлу подкатывает привычный, горький ком вины. – Я ведь… у меня нет причуды. Я не могу остановить камнепад голыми руками. Я не герой.
Тэцуо опустился на одно колено прямо на стружку, положив широкую, горячую ладонь ей на голову. Ее пальцы коснулись грубой ткани его фартука, ощутив тепло живого человеческого тела.
– Герои строят плотины из своего тела, дочка, – тихо сказал он. – А мы с тобой строим шлюзы, которые управляют потоком. Плотины рано или поздно смывает водой, если никто не рассчитывает прочность бетона. Ты научилась рассчитывать. Твои руки держат горизонт крепче, чем любая мутация. Отпусти груз. Система работает.
Он слегка подтолкнул ее в плечо — туда, где под кожей больше не пульсировала разорванная связка.
– И проснись. Тебя ждут на первом этаже.
***
Нацуки открыла глаза.
В комнате было светло. Дождь, бушевавший всю ночь, прекратился, оставив после себя кристальную, звенящую тишину. Сквозь полупрозрачные бамбуковые жалюзи на деревянный пол ложились ровные, чистые полосы холодного утреннего солнца.
Она лежала на мягком футоне, укрытая тяжелым стеганым одеялом. Никакой тяжести в груди. Никакого фантомного удушья. Пульс — ровно пятьдесят шесть ударов в минуту. Мышцы расслаблены, суставы подвижны. Внутренний хронометр зафиксировал время: пять часов сорок две минуты утра.
Нацуки села, сбросив одеяло.
Ее каштаново-рыжие волосы растрепались по плечам, свободная темно-синяя толстовка Мицуки Бакуго сохраняла мягкое, обволакивающее тепло. Девушка подняла левую руку. Повращала плечом: амплитуда движения полная, остаточное напряжение в дельтовидной мышце исчезло, словно его вымыло дождем.
Она коснулась груди. Серебряный медальон лежал на месте, но металл под пальцами больше не казался обжигающе холодным. Он согрелся от ее кожи, став естественным продолжением ее собственного скелета.
Она аккуратно сложила футон, расправила простыню по армейскому стандарту — угол к углу, без единой складки. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, вышла в коридор второго этажа.
Дом спал. Из дальней комнаты доносилось мерное, глубокое сопение Масару и тихое, уютное посапывание Мицуки.
Но дверь в комнату Кацуки была приоткрыта. Внутри было пусто: кровать заправлена с той же спартанской строгостью, окно распахнуто настежь, впуская в комнату ледяной сквозняк.
Нацуки неслышно спустилась по деревянной лестнице на первый этаж.
Входная дверь была отперта, цепочка снята. Из внутреннего дворика доносились сухие, глухие звуки — методичные, ритмичные, похожие на удары тяжелого копра по наковальне.
Она надела гостевые резиновые сланцы, стоявшие у порога, и отодвинула стеклянную створку веранды.
Сад семьи Бакуго умылся дождем. Капли воды искрились на глянцевых листьях камелий и карликовых кленов, вспыхивая крошечными алмазными искрами в косых лучах восходящего солнца. Воздух был настолько прозрачным и свежим, что при каждом вдохе в легких покалывало от избытка кислорода.
Посреди гравиевой площадки, окруженной плотно подстриженным кустарником, тренировался Бакуго Кацуки.
На нем были только широкие черные спортивные штаны, мокрые у щиколоток от росы. Босиком на холодном гравии. Торс обнажен, широкая мускулистая спина блестела от пота и конденсата.
Он отрабатывал связку ударов в пустоту — без огня, без единой искры.
Только биомеханика.
Шаг — скручивание бедра — мгновенная передача крутящего момента через поясничный отдел в широчайшую мышцу спины — выброс правого кулака. Воздух с сухим, хлыстовым звуком рассекался рассекающим движением костяшек. Защитный блок левым локтем — нырок — разворот на триста шестьдесят градусов — удар пяткой с разворота.
Нацуки замерла у перил веранды, скрестив руки на груди.
Ее фотографическая память моментально наложила координатную сетку на его движения. Вчера утром его правое плечо при замахе отставало от таза на сорок миллисекунд: тело рефлекторно компенсировало застарелое воспаление сухожилия. Сейчас задержки не было. Вектор силы шел по идеально гладкой синусоиде от подошвы до кончиков пальцев. Локтевой сустав разгибался без микросудороги в конечной фазе.
Он двигался как безупречно собранная машина. Без паразитных вибраций. Без потерь энергии на сопротивление собственного страха боли.
Бакуго не обернулся, но Нацуки знала, что он засек ее появление в ту же долю секунды, когда створка веранды сдвинулась с места.
– Ты на две сотых секунды опережаешь фазу разгибания в колене при ударе слева, – негромко произнесла она, и ее ровный голос разрезал утреннюю тишину. – Из-за этого пятка отрывается от грунта раньше, чем импульс массы уходит в цель. Ты теряешь около сорока килограммов динамического давления.
Бакуго замер в низкой стойке, тяжело дыша. Пар от его разгоряченного тела клубился на холодном воздухе, словно вокруг него работал миниатюрный паровой котел.
Он медленно выпрямился, провел предплечьем по мокрому лбу, смахнув пот, и обернулся через плечо.
Его алые глаза, чистые, лишенные утренней мути, впились в ее лицо. Он окинул взглядом ее растрепанные волосы, мешковатую толстовку его матери, босые пальцы ног в тонких пластиковых шлепках.
– Ты заткнешься когда-нибудь, аномалия ходячая? – прохрипел он, но в его голосе не было привычного раздражения. Это была его стандартная шероховатость — грубая оболочка, за которой скрывалось предельное внимание. – Нормальные люди утром говорят «доброе утро». Или «спасибо за футон». А ты сразу лезешь со своими килограммами давления.
– «Доброе утро» — это субъективная качественная оценка, не несущая фактической информации, – парировала Нацуки, спускаясь на три деревянные ступени в сад. Гравий сухо зашуршал под ее подошвами. – В шесть часов утра температура воздуха составляет семь градусов по шкале Цельсия. Земля промерзла. Твои стопы теряют теплопроводность, что снижает эластичность плантарной фасции. Если продолжишь скакать босиком — получишь микроразрывы связок стопы через сорок минут.
Бакуго издал короткий фыркающий звук, с размаху опустился на деревянный настил веранды, свесив ноги в сад, и похлопал ладонью по доскам рядом с собой:
– Сядь и не зуди над ухом. От твоего умничанья трава вянет.
Нацуки подошла и села рядом. Не слишком близко, соблюдая дистанцию в двадцать сантиметров, но достаточно, чтобы почувствовать исходящий от его кожи сухой, плотный жар. Он пах порохом, солью и влажным ветром.
Они сидели молча, глядя, как над верхушками кленов занимается рассвет.
Небо на востоке окрасилось в невероятный, пронзительный оттенок: от глубокого, холодного индиго у зенита до бледно-золотого и розового у линии горизонта. Солнечный диск медленно выкатывался из-за зубчатой стены токийских небоскребов вдали, заливая мир чистым, ровным светом.
Бакуго засунул руку в карман штанов, что-то нащупал и вытащил.
Его широкая ладонь раскрылась перед Нацуки.
На мозолистой коже лежал продолговатый зеленый плод — не магазинный, а только что сорванный с куста у забора, покрытый блестящими каплями росы. Крошечный дикий цитрус кумкват.
– Держи, – буркнул он, отводя взгляд в сторону дома. – Старуха вчера сказала, что у забора растет дикий куст. Кислый, как твоя рожа, когда ты видишь кривой болт.
Нацуки посмотрела на плод. Затем подняла глаза на профиль Бакуго. Желваки на его челюсти были напряжены, кончики ушей едва заметно порозовели — не от холода, а от того, с каким нечеловеческим усилием этот парень заставлял себя проявлять нечто, хоть отдаленно напоминающее заботу.
Она взяла кумкват. Кожица была упругой, холодной.
– Благодарю, – произнесла она.
Нацуки не стала чистить фрукт. Поднесла к губам и надкусила прямо с горьковатой цедрой.
Взрыв концентрированного, дикого, неразбавленного сока ударил по языку. Запредельная кислота, помноженная на эфирную горечь кожуры, мгновенно стянула скулы жесточайшим спазмом. В глазах защипало, по затылку пробежала холодная волна чистого адреналина.
Она зажмурилась на секунду, медленно пережевывая жесткую мякоть, а когда открыла глаза — на ее лице сияло абсолютно умиротворенное, почти безмятежное выражение.
– Восемь с половиной процентов лимонной кислоты, – заключила она, проглотив. – И высокое содержание флавоноидов. Горечь идеальная. Спасибо.
Бакуго покосился на нее с выражением искреннего, неподдельного ужаса на лице:
– Ты точно мутант. Нормального человека от такой дряни наизнанку бы вывернуло.
– Мои вкусовые сосочки адаптированы к стимуляции симпатической нервной системы через кислотные триггеры, – Нацуки доела вторую половину плода, вытерла пальцы платком. – Сахар замедляет реакцию, вызывая гликемические колебания. Кислота активирует выработку норадреналина за четыре десятых секунды. Это эффективнее кофе.
– Ты псих, Хиросэ.
– Я инженер, Бакуго.
Снова повисла пауза. Но это было то редкое молчание, которое не давит на уши.
Солнце поднялось выше, согревая мокрые доски веранды. Воробьи защебетали в ветвях сливы, перескакивая с ветки на ветку и стряхивая хрустальные капли на гравий.
– Мне снился отец, – внезапно нарушила тишину Нацуки.
Она говорила тихо, глядя на то, как солнечный луч дробится в гранях росинки на кончике травинки.
Бакуго не перебил. Он даже не шевельнулся, лишь его плечо слегка качнулось в ее сторону, сокращая разделяющее их расстояние до пятнадцати сантиметров.
– В моих снах он всегда умирал, – продолжила она, и пальцы ее на коленях спокойно переплелись. – Тринадцать лет подряд я видела одну и ту же сцену: рушащийся потолок цеха и его руку. Мой мозг бесконечно прокручивал варианты: что, если бы я не ушла из дома? Что, если бы я закончила расчет кинематической опоры на три дня раньше? Что, если бы я родилась с причудой укрепления камня или манипуляции металлом? Я считала себя бракованной деталью, из-за которой разрушился весь механизм.
Она повернула голову к Бакуго. Ветер шевельнул ее каштановые пряди, открывая тонкий шрам у виска.
– А сегодня он стоял у станка. И сказал мне, что допуск в норме.
Бакуго медленно опустил голову, глядя на свои широкие, загрубевшие ладони. Ладони, которые могли одним движением сжечь квартал дотла, но которые вчера замерли, подчиняясь ее тихому, холодному расчету.
– Допуск в норме, значит… – повторил он глухо.
Он резко выдохнул, запрокинув голову к небу, так что стала видна мощная линия горла и ключицы, исчерченные старыми шрамами от осколков.
– Знаешь, стрелок… Когда мне было четыре года, и у меня проявились эти гребаные искры, все вокруг начали визжать, какой я потрясающий. «О, Кацуки, ты станешь героем номер один!», «Кацуки, твоя причуда совершенна!», «Тебе суждено побеждать!».
Он оскалился, но это был не яростный оскал, а горькая, жесткая усмешка взрослого человека, заглянувшего в бездну:
– Они внушили мне, что я бог. А боги не ломаются. Богам не нужны чертежи, им не нужны напарники, им не нужны щиты. Я рос с мыслью, что если передо мной стена — я должен просто ударить сильнее. Если стена не падает — ударить еще в десять раз сильнее, пока мои собственные кости не треснут к чертовой матери.
Он повернулся к ней всем корпусом. Его алые глаза горели тем самым огнем, который Нацуки видела в оптический прицел на химкомбинате в Йокогаме — но теперь в этом огне не было слепого безумия. В нем была кристальная, беспощадная ясность.
– А потом началась война. И боги посыпались с неба, как дохлые мухи. Всемогущий потерял форму. Мое собственное сердце разорвало осколком. Меня зашивали прямо на руинах, и пока я лежал в реанимации, глядя в белый потолок, я понял одну простую вещь: весь этот геройский пафос ничего не стоит, когда кончаются силы. Когда кончается взрывчатка в твоих венах, ты остаешься просто куском мяса против законов гравитации.
Он ткнул пальцем в титановую манжету на своем правом запястье, которая тускло поблескивала на утреннем солнце:
– Ты перебрала мои наручи. Ты выбила эту лицензию Альфа. Ты вчера встала перед шестью пулеметами с куском железа в руках и не дрогнула ни на долю секунды, пока я корчился на асфальте от блокиратора.
Он замолчал, подбирая слова. Для Бакуго Кацуки слова всегда были худшим оружием — он предпочитал говорить детонациями, ударами и прямыми приказами. Но сейчас он говорил медленно, тяжело, словно вбивал сваи в гранитное основание:
– Я не умею говорить красивые речи, как Деку. Меня от них тошнит. И я не собираюсь разводить здесь сопли про «вечную дружбу» или «геройское братство». Но слушай меня сюда, Хиросэ Нацуки. И слушай очень внимательно.
Нацуки смотрела прямо на него. Ее пульс оставался ровным, но внутри, за ребрами, что-то дрогнуло с такой силой, словно мощный магнит замкнул цепь высокого напряжения.
– Ты больше не прячешься по подвалам в Йокогаме, – отчеканил Бакуго, и его голос звучал как приговор военного трибунала, не подлежащий обжалованию. – Ты больше не перебираешь карбюраторы за гроши и не стреляешь из подворотни под чужим именем. Ты остаешься в моем агентстве. Старшим инженером и тактическим координатором класса Альфа. Мой арсенал — твой арсенал. Мои полигоны — твои полигоны. Хацумэ отдаст тебе половину своих мощностей, а если заартачится — я лично подорву ее любимый фрезерный станок.
Он навис над ней, сократив дистанцию до десяти сантиметров. Тепло его дыхания коснулось ее губ, еще хранивших терпкий привкус дикого цитруса:
– И самое главное. Мое снаряжение будешь настраивать только ты. Ни один криворукий техник из комиссии больше не прикоснется к моим клапанам. Ты будешь стоять за моей спиной на вызовах. А я буду выжигать любое дерьмо, которое попытается подобраться к твоей винтовке ближе, чем на сто метров.
– Это… оперативный симбиоз? – тихо спросила Нацуки. Ее янтарные глаза не отрывались от его взгляда. – С точки зрения теории систем, жесткая связка двух разнородных боевых единиц снижает автономность каждого узла.
– Это не симбиоз, заучка, – Бакуго вдруг криво, нагло и невыносимо дерзко ухмыльнулся, и в этой ухмылке вернулся прежний, несокрушимый Динамайт. – Это монолитное соединение с нулевым зазором. Ты сама вчера сказала: допуск в норме. Металл лег по чертежу. Так что не пытайся пересчитать формулу, стрелок. Она уже сошлась.
Он протянул правую руку — ту самую, с которой она вчера снимала лишние микроны на гранитной плите.
Широкая, грубая ладонь бойца, готовая принять рукопожатие. Или нечто большее.
Нацуки опустила взгляд на его руку.
Вспомнила свои детские тетради, исписанные мелким почерком. Вспомнила чертеж отца: две сходящиеся линии, которые в классической геометрии Евклида никогда не должны были пересечься. Но в пространстве Лобачевского, в мире высоких энергий и критических нагрузок, параллели неизбежно искривляются под действием колоссальной массы взаимного притяжения.
Она подняла свою правую руку.
Тонкие, бледные пальцы механика, покрытые шрамами от раскаленных гильз и въевшимся графитом.
Она не просто пожала его руку. Она вложила свои пальцы в его ладонь, ощутив, как его широкие мозолистые пальцы мгновенно сомкнулись вокруг ее кисти — крепко, надежно, с силой ровно в пятьдесят ньютонов, не причиняя боли, но и не оставляя ни единого шанса вырваться.
Тепло его кожи хлынуло по ее предплечью, снимая последние остатки фантомного холода могильных плит.
– Погрешность системы равна нулю, Кацуки, – негромко, но абсолютно твердо произнесла Нацуки. – Я принимаю условия контракта.
Бакуго не отпустил ее руку.
Напротив, он слегка потянул ее на себя, заставив податься вперед, так что кончики их носов почти соприкоснулись. В его алых глазах больше не было дистанции. Там отражалось утреннее солнце и ее собственное спокойное, светлое лицо.
– И еще кое-что, Хиросэ, – прошептал он, и его голос сорвался на опасный, низкий рокот.
– Что?
– Если ты еще раз назовешь меня «Бакуго-сан» или начнешь цитировать справочник по сопромату во время боя… я поцелую тебя прямо посреди горящего квартала на глазах у всех репортеров Токио. Чтобы ты наконец-то заткнулась хотя бы на пять секунд.
Нацуки моргнула. Ее брови едва заметно приподнялись.
Она не покраснела. Не отвела взгляд. Ее аналитический мозг обработал входящую информацию за три десятых секунды, просчитал вероятность реализации угрозы (девяносто восемь целых и четыре десятых процента, учитывая психотип субъекта) и выдал единственно верное инженерное решение.
– Твоя угроза нерациональна, – спокойно ответила она, не отнимая руки. – Репортеры используют длиннофокусные объективы с высокой частотой кадров. Снимок попадет на первые полосы национальных изданий в течение сорока секунд, что приведет к перегрузке серверов агентства на триста процентов.
– Мне плевать на их серверы, – оскалился Бакуго.
– Я знаю, – в уголках губ Нацуки впервые за все время их знакомства появилась настоящая, открытая, чуть лукавая улыбка. – Поэтому советую начать прямо сейчас. Пока на веранде нет твоей матери.
Бакуго замер на долю секунды, словно не поверив собственным ушам.
А затем его лицо озарилось таким торжествующим, диким и одновременно невероятно глубоким светом, что Нацуки показалось, будто солнце встало прямо перед ней.
– Ты напросилась, стрелок, – выдохнул он.
Его свободная рука легла ей на затылок, пальцы запутались в каштаново-рыжих прядях, осторожно и властно притягивая ее ближе.
Его губы были горячими, сухими, пахнущими мятой и свежим утренним ветром.
В этом прикосновении не было взрыва. Не было разрушительной ярости, которую мир привык ассоциировать с именем героя номер два. Это было плотное, идеальное прилегание двух поверхностей — без шероховатостей, без зазоров, без единого микрона пустоты. Механика и энергия соединились в одну замкнутую, самодостаточную термодинамическую систему, где тепло не рассеивалось впустую, а циркулировало по бесконечному контуру взаимного доверия.
Нацуки прикрыла глаза, ее пальцы свободной руки легко коснулись его плеча — горячего, твердого, надежного, как гранитная плита.
Шум города вдалеке нарастал, возвещая о начале нового рабочего дня. Где-то внизу, на кухне, загремел чайник, и раздался тяжелый, заспанный шаг Мицуки Бакуго.
Но здесь, на залитой солнцем веранде, время остановилось.
***
Два часа спустя скоростная трасса «Сюто» в сторону центрального Токио гудела от плотного утреннего потока.
Тяжелый черный мотоцикл рассекал воздушный поток на скорости сто сорок километров в час.
Бакуго вел машину уверенно, агрессивно ввинчиваясь в разрывы между представительскими седанами и грузовиками. На нем была его боевая форма: темная кевларовая куртка с символикой агентства, на бедрах — подсумки с гранатами, за спиной развевался край плотного плаща. На его предплечьях тускло и хищно сверкали два новеньких титановых наруча, отражая золотые блики утреннего солнца.
Сзади сидела Хиросэ Нацуки.
Она сменила домашнюю одежду на свой боевой монолитный костюм с золотыми демпферными вставками. Единственный левый рукав с сервоприводами сидел как влитой. За спиной в диагональном чехле покоилась винтовка-коса новой сборки — оружие проекта «Опора».
Ее руки в черных полуперчатках не держались за задние ручки сиденья.
Они обнимали Бакуго за пояс — свободно, уверенно, повторяя каждый наклон его тела на виражах. Под ее пальцами перекатывались мощные мышцы его пресса, через плотную ткань куртки передавался мерный, ровный ритм его дыхания.
В шлемофоне Нацуки внезапно ожила резервная линия связи.
– ВНИМАНИЕ! ВСЕМ ПОСТАМ! – взорвался в наушниках истошный, визгливый и невероятно счастливый голос Хацумэ Мэй, сопровождаемый звуками каких-то колоссальных металлических разрушений на заднем плане. – Нацуки-тян! Ты где пропала?! Я закончила стенд для испытания волновода твоей косы! Я подключила его к трехфазной сети академии, и у директора Недзу в кабинете погас свет! Он в восторге! Приезжай скорее, мы должны испытать прототип на сдвиг фазы! Бакуго, не смей ее задерживать, ты, ходячая паяльная лампа!
Следом в эфире послышался спокойный, слегка виноватый голос Мидории:
– Хацумэ-сан, пожалуйста, отойдите от распределительного щита… Э-э, Каччан? Нацуки-сан? Детектив Цукаучи прислал окончательный отчет. Канцерия премьер-министра утвердила создание нового совместного подразделения тактической поддержки при вашем агентстве. Проект получил кодовое название «Горизонт». Комиссия одобрила выделение бюджета на производство первой партии наручей системы Хиросэ для полевых героев… Вы скоро будете в штабе?
Бакуго щелкнул переключателем на руле, врубая общую связь на полную мощность:
– ЗАТКНИТЕСЬ ОБА! – рявкнул он в микрофон так, что у Деку на том конце явно зазвенело в ушах. – Мы будем через пятнадцать минут! Деку, готовь тренировочный зал номер четыре! Будешь манекеном для проверки новой прошивки косы! А ты, бешеная с дредами, если спалишь мне хоть один кабель в мастерской — я привяжу тебя к выхлопной трубе и прокачу по кольцевой!
Он вырубил связь, не дожидаясь ответа.
Ветер с залива ударил им в лица, когда мотоцикл вылетел на вантовый мост через Токийский залив.
Впереди, во всем своем циклопическом величии, сиял возрожденный после войн мегаполис. Белоснежные башни, парящие эстакады скоростных монорельсов, портовые краны на горизонте и миллионы людей, спешащих по своим делам под мирным, безоблачным небом.
Это был сложный, хрупкий, несовершенный мир. Мир, где всё еще было слишком много боли, где элиты пытались торговать силой, а злодеи искали спасения в запрещенных химикатах.
Но этот мир больше не держался на плечах одного-единственного бога.
Он опирался на сложную, неразрывную сеть из тех, кто сражался в небе, и тех, кто держал фундамент на земле. На расчеты забытых инженеров. На точность выверенных выстрелов. На огонь, который наконец-то нашел свое русло, и на сталь, которая научилась этот огонь направлять.
Нацуки прижалась щекой к широкой, надежной спине Бакуго.
Ее пальцы скользнули под воротник куртки, коснувшись серебряного медальона на груди.
«Допуск в норме, папа», – подумала она, глядя, как солнечные лучи заливают бесконечный проспект впереди.
Бакуго выкрутил ручку газа до упора.
Двигатель взревел, сопла его новых наручей тихо свистнули на срезе, выбрасывая две струи прозрачного, перегретого воздуха, и черный мотоцикл стрелой сорвался вперед — навстречу чистому, распахнутому настежь горизонту.