Вольная героиня "Стрелок"
Преломление остаточных напряжений
Серое осеннее утро над холмами Йокогамы пахло влажной землей, можжевеловой хвоей и далеким, почти неосязаемым дыханием соленого залива.
Здесь, на старом муниципальном кладбище Хино, не было слышно гула портовых кранов и грохота пневматических прессов, к которым Хиросэ Нацуки привыкла за тринадцать лет одиночества. Лишь ветер с моря мерно перебирал ветви криптомерий, сбивая с них тяжелые, холодные капли ночного дождя.
Нацуки шла по узкой тропе из выщербленных гранитных плит.
На ней было простое темно-серое шерстяное пальто прямого кроя, глухой черный шарф и кожаные перчатки — на этот раз цельные, без вырезов для пальцев. Никакого тактического пояса. Никакого карабина за спиной. Лишь тихий шелест ткани да глухой, размеренный стук армейских ботинок по мокрому камню.
В правой руке она несла небольшой букет белых хризантем и веточек дикого розмарина — строгих, горьких, не имеющих ничего общего с приторной сладостью декоративных цветов. А в кармане пальто ее пальцы судорожно, до белизны костяшек сжимали тяжелый латунный цилиндр: заводской калибровочный эталон весом ровно в двести граммов — первый инструмент, который отец вложил в ее ладонь, когда ей исполнилось семь лет.
Она остановилась на третьем ярусе холма, перед скромным надгробием из темного габбро.
Долгие годы этот камень стоял заброшенным, поросшим серым лишайником. После катастрофы на комбинате «Синва» государственные службы вычеркнули имя Хиросэ Тэцуо из списков павших героев, приписав ему «грубое нарушение протоколов безопасности при эвакуации». Общество не любило разбираться в сопромате — обществу было проще списать гибель десятков людей на ошибку беспричудного инженера, чем признать, что хваленые герои с яркими причудами бросили завал и сбежали, спасая собственные шкуры.
Но сегодня камень был чист.
Вчера вечером детектив Цукаучи лично передал распоряжение в архив префектуры. С надгробия сняли клеймо позора, а на полированной гранитной плите свежими золотыми иероглифами горела восстановленная надпись:
*«Хиросэ Тэцуо. Главный инженер спасательных систем. Человек, державший горизонт».*
Нацуки опустилась на колени прямо на сырой, покрытый хвоей гравий. Она не постелила платок, не подумала о том, что холодный камень мгновенно остудит поврежденный мениск правого колена.
Она положила цветы на каменную подставку. Достала из кармана коробок спичек, зажгла три тонкие палочки можжевелового ладана и укрепила их в бронзовой чаше. Сизый, горьковатый дым тонкой вертикальной струной потянулся к низкому свинцовому небу.
– Здравствуй, отец, – тихо произнесла она.
Голос прозвучал хрипло, словно в горле застряла металлическая стружка.
Всю свою сознательную жизнь Нацуки полагалась на внутренний секундомер. На пульс, на давление, на угловые скорости. Она умела вычислять траекторию пули в воздухе, насыщенном гарью, могла по звуку определить усталостное напряжение в несущей балке за секунду до обрушения. Ее мозг был совершенным процессором, который защищал ее от мира, не пропуская внутрь ничего, кроме чистых уравнений.
Но сейчас, перед этим холодным куском камня, все уравнения начали распадаться на бессмысленные переменные.
Она расстегнула воротник пальто, достала серебряный медальон на тонкой цепочке и открыла полированную створку. Маленькая черно-белая фотография. Усталый мужчина в круглых роговых очках, с полоской пластыря на щеке и глубокими морщинами у губ. Он не улыбался на снимке — он смотрел в объектив так же, как смотрел на чертежную доску: сосредоточенно, тяжело, словно искал ошибку в проекте целого мира.
– Я нашла Каена, – сказала Нацуки, и пальцы ее на медальоне мелко задрожали. – Он признался под протокол. Запись в канцелярии прокурора. Исикава тоже арестован. Его концерн распущен, все контракты аннулированы. Твой проект «Опора»… его приняли в Юэй. Хацумэ и старик Погрузчик запустили стендовые испытания первых десяти экзоскелетов для клиник реабилитации. Они назовут эту серию твоим именем.
Она замолчала. Ветер с залива усилился, швырнув в лицо горсть мелких колючих брызг.
Она пришла сюда с идеальным, отрепетированным отчетом. Она должна была доложить о закрытии дела, о восстановлении чести рода, о том, что кинематический баланс сведен с точностью до четвертого знака после запятой. Технический специалист Хиросэ Нацуки выполнила поставленную задачу и готова закрыть формуляр.
Но вместо победного спокойствия внутри, в самой глубине грудной клетки, под ребрами, словно лопнул перекаленный стальной трос.
– Почему ты не сказал мне?.. – прошептала она, и первая слеза, горячая и обжигающая, сорвалась с ее ресниц, упав на темный гранит надгробия. – Почему ты просто молчал, когда я орала на тебя в той мастерской?..
Память — эта проклятая, безжалостная фотографическая память — услужливо развернула перед глазами вечер тринадцатилетней давности.
Запах керосиновой лампы. Чертежи, разбросанные по столу. И она — шестнадцатилетняя девчонка с разбитыми в кровь коленями, которую только что вышвырнули со вступительных экзаменов геройского курса просто потому, что на ее рентгеновском снимке стопы был лишний сустав. Девочка без искры. Девочка с браком.
*«Ты стыдишься меня! – звенел в ее ушах собственный юношеский, захлебывающийся крик. – Ты заставляешь меня зубрить эти проклятые шестеренки, потому что я убогая! Ты хочешь, чтобы я стала твоим вторым номером, твоим запасным инструментом, потому что на большее я не годна! Ты старик, отец! Ты застрял в своем ржавом веке, а мир принадлежит тем, кто может летать!»*
И лицо отца.
Он не ударил ее. Не накричал. Он просто очень медленно опустил карандаш на лист кальки. Его руки, огрубевшие от холодной стали и машинного масла, дрожали. В его глазах не было злости. В них был ужас — первобытный, немой страх человека, который видит, как его ребенок бежит к краю пропасти с завязанными глазами.
– Ты боялся… – Нацуки опустила голову, ее лоб коснулся холодного, мокрого камня памятника. Пальцы вцепились в гравий, сдирая кожу сквозь тонкую кожу перчаток. – Ты просто боялся, что я погибну… А я… я сказала, что ненавижу тебя. Я хлопнула дверью. И через три дня тебя привезли в мешке, засыпанном щебнем…
Плечи девушки судорожно вздрагивали.
Слезы текли сплошным потоком, смывая тринадцать лет холодной, расчетливой брони. Никаких формул больше не существовало. Не было законов Ньютона, не было предела текучести титана. Была только маленькая девочка, запертая в пустой холодной квартире в Йокогаме, которая каждую ночь засыпала с учебником сопротивления материалов на груди, надеясь, что если она выучит еще одну главу, если доведет точность выстрела до совершенства — отец вернется. Откроет дверь, пахнущий табаком и машинным маслом, положит тяжелую ладонь на ее рыжеватую макушку и скажет, что чертеж наконец-то верен.
– Прости меня… – всхлипнула она, сжимая в руке латунный эталон так, что металл врезался в ладонь до кровоподтеков. – Папа… пожалуйста, прости меня. Я была такой дурой… Я думала, что должна заслужить твою любовь железками… Я думала, что должна быть полезной, иначе я никто…
Камень молчал.
Только ладанный дым медленно вился вокруг ее пальцев, растворяясь в сером небе, да мерно шумели вековые криптомерии. Но в этой тишине, впервые за долгие годы, не было обвинения. Было лишь тихое, бесконечное прощение старого инженера, чьи расчеты в конце концов уберегли его дочь от гибели.
Нацуки просидела на коленях долго — может быть, полчаса, а может, целую вечность.
Когда слезы иссякли, оставив после себя странную, прозрачную пустоту и легкую головную боль, она медленно поднялась. Ноги затекли, правое колено отозвалось привычным протестующим щелчком.
Она достала из кармана чистый льняной платок, промокнула лицо. Достала коробочку, но вместо привычного кислого леденца просто глубоко вдохнула влажный, чистый воздух холмов.
Она положила латунный цилиндр рядом с чашей для благовоний.
– Твой инструмент откалиброван, отец, – тихо произнесла она, поправляя воротник пальто. – Я закончу работу. Спи спокойно.
Она поклонилась — глубоко, по всем правилам древнего уважения, коснувшись пальцами колен. Развернулась и размеренным, твердым шагом пошла вниз по тропе.
У кованых ворот кладбища, прислонившись спиной к черному матовому корпусу тяжелого мотоцикла, стоял человек.
Бакуго Кацуки был одет в потертую кожаную куртку с высоким воротником, темные армейские карго и тяжелые ботинки. Руки в карманах, пепельные волосы растрепаны морским ветром, на переносице — свежая полоска пластыря после вчерашнего штурма небоскреба Исикавы.
Он не курил, но от него, как обычно, за пару метров веяло сухим жаром, пороховой пылью и крепким мятным чаем.
Нацуки остановилась в трех шагах от него. Ее глаза были слегка припухшими и покрасневшими, но взгляд снова стал прямым и прозрачным.
Бакуго скосил на нее алый глаз. Окинул взглядом ее лицо, влажные от дождя пряди волос, мокрые колени пальто, на которых остались серые следы кладбищенского гравия.
Он не стал язвить. Не стал орать про опоздание. Он просто вынул правую руку из кармана и бросил ей запасной шлем — тяжелый, черный, с тонированным визором.
Нацуки поймала шлем на лету одной рукой, привычно оценив распределение массы.
– Ты следил за мной? – спросила она ровным голосом.
– Много чести — следить за заучкой, которая передвигается со скоростью груженой баржи, – фыркнул Бакуго, отталкиваясь от мотоцикла и перекидывая ногу через сиденье. – Цукаучи сказал, куда ты потащилась. Садись давай. Время — одиннадцать сорок. Если мы опоздаем к двенадцати, старая перечница снимет с меня скальп тупым кухонным ножом.
Нацуки нахвалилась, застегивая подбородочный ремень шлема:
– О чем ты говоришь, Бакуго? Какая «перечница»?
– Моя мать, вот какая! – рявкнул он, заводя мотор. Двухцилиндровый оппозитный двигатель объемом в тысячу двести кубов отозвался утробным, сытым ревом, сотрясая воздух. – Она вчера увидела экстренный выпуск новостей. Увидела, как ты вырезала окно на сорок шестом этаже и как вытащила мою задницу из-под подавителя. И закатила истерику на весь дом! Орала, что я неотесанный чурбан, который не умеет обращаться с нормальными людьми, и потребовала, чтобы я немедленно притащил тебя на обед!
Нацуки замерла с поднятой ногой перед подножкой мотоцикла.
– Визит в дом твоих родителей не входит в контракт тактического специалиста. Это грубое нарушение субординации.
– Да плевать я хотел на твою субординацию! – Бакуго выкрутил ручку газа, заставив выхлопную трубу плюнуть сизым дымом. – Ты думаешь, я хочу туда ехать?! Если ты сейчас развернешься и свалишь в свою Йокогаму, эта бешеная женщина припрется прямо в агентство с кастрюлей жареной свинины и опозорит меня перед всем личным составом! Садись, я сказал! Держись за ручки сзади и не вздумай лапать меня за куртку, иначе сброшу на повороте!
Нацуки вздохнула, тихо покачала головой и села на пассажирское сиденье.
Ее руки легли на стальные поручни позади сиденья с идеальным захватом в тридцать ньютонов.
– Центр тяжести смещен назад на двенадцать процентов, – заметила она через визор. – Учти это при торможении на влажном асфальте.
– Заткнись и закрой пасть, пока муху не поймала!
Мотоцикл сорвался с места с чудовищным ускорением, оставив на асфальте у кладбищенских ворот две черные полосы жженой резины.
***
Район Мусутафу встретил их тихими, чистыми улочками, аккуратными двухэтажными коттеджами за невысокими каменными заборами и запахом цветущей сливы из частных садиков.
После безумия центрального Токио с его стеклянными монолитами и вечным ревом сирен здесь царила почти пасторальная, мещанская идиллия.
Бакуго заглушил двигатель перед стандартным, ухоженным домом с коричневой черепичной крышей и деревянной табличкой у калитки: *«Бакуго»*.
Он слез с мотоцикла с таким видом, словно шел на штурм укрепленного бункера Лиги Злодеев с голыми руками. Плечи напряжены, челюсти сжаты, в каждом движении сквозила готовность обороняться до последней капли крови.
– Слушай сюда, стрелок, – прошипел он, когда Нацуки сняла шлем и поправила пальто. – Внутри — зона повышенной опасности. Никаких резких движений. На провокации не отвечать. Если эта ведьма начнет совать тебе детские альбомы — закрывай глаза и падай в обморок. Я вынесу тебя через окно.
– Твоя мать обладает мутацией боевого типа? – совершенно серьезно уточнила Нацуки, оценивая толщину входной двери. – Нам требуется защитный периметр?
Бакуго издал звук, похожий на сдавленный стон умирающего бизона:
– Ее причуда — глицерин. Но ее характер опаснее, чем весь гребаный арсенал Все За Одного. Просто молчи.
Он толкнул дверь ногой, даже не позвонив:
– Эй! Я притащил эту заучку, как ты хотела! Живо накладывай жратву, у меня через два часа тренировка в додзё!
Ответ последовал незамедлительно.
Из глубины прихожей с громким шлепком вылетела пластиковая домашняя тапочка сорок второго размера. С идеальной аэродинамической траекторией снаряд врезался Бакуго точно в лоб.
*ШЛЁП!*
– Сколько раз я говорила тебе не пинать дверь, неотесанный ты кусок тротила?! – раздался звонкий, раскатистый женский голос, от которого задрожали стеклянные вставки в раздвижных перегородках.
В прихожую стремительным, хозяйским шагом вышла женщина лет сорока пяти.
Нацуки даже моргнула, мгновенно зафиксировав феноменальное генетическое сходство. Те же самые пепельно-светлые волосы, торчащие дерзкими, рваными прядями. Те же рубиново-красные, острые глаза. Та же хищная линия челюсти и абсолютная, железобетонная уверенность в каждом жесте. На ней был простой домашний свитер крупной вязки винного цвета, темные брюки и кухонный фартук с дурацкой надписью «Шеф-повар взрывоопасен».
Бакуго потер лоб, на котором уже наливался багровый след:
– СТАРАЯ ВЕДЬМА! ТЫ СОВСЕМ С ДУБА РУХНУЛА?! Я ПРИВЕЛ ГОСТЯ!
– Вот именно, придурок! Ты привел гостя, а ведешь себя как пьяный матрос в портовой забегаловке! – Мицуки Бакуго отвесила сыну звонкий, увесистый подзатыльник, от которого герой номер два лишь оскалился, но привычно втянул голову в плечи.
Затем женщина резко развернулась к Нацуки.
Ее лицо преобразилось за сотую долю секунды. Свирепая ярость испарилась, уступив место широкой, невероятно открытой и лучезарной улыбке, обнажившей ровные белые зубы.
– О боже мой! – всплеснула руками Мицуки, шагнув к девушке. – Хиросэ Нацуки-тян! Какая прелесть! Проходи, проходи скорее, не стой на пороге! Этот идиот наверняка тащил тебя на своем драндулете через весь город без остановки?! Ты не замерзла? У тебя нос совсем белый!
Нацуки застыла. Ее аналитический аппарат дал кратковременный сбой: скорость переключения эмоциональных состояний хозяйки дома превышала все известные биологические нормы на триста процентов.
– Здравствуйте, Бакуго-сан, – Нацуки вежливо склонила голову под углом строго сорок пять градусов. – Моя терморегуляция в норме. Расход тепла скомпенсирован шерстяным составом ткани пальто. Благодарю за приглашение, но мой визит носит неформальный характер и…
– Ой, брось эти официальные глупости! – Мицуки бесцеремонно схватила ее за руку — теплой, сухой, пахнущей печеным имбирем ладонью — и потащила внутрь, попутно стягивая с нее пальто с ловкостью опытного санитара. – Кацуки мне все уши прожужжал! «Она заучка, она калькулятор, она считает углы»! А сама такая худенькая! Одни глаза на лице остались! Масару! Масару, иди сюда скорее, Нацуки-тян пришла!
Из кухни, слегка прихрамывая и вытирая руки полотенцем, вышел мужчина.
Масару Бакуго был полной противоположностью своей жены и сына. Мягкие, каштановые волосы, аккуратные очки в тонкой золотой оправе, доброе, немного робкое лицо и спокойные, теплые карие глаза. От него веяло уютом, старыми книгами и домашней выпечкой.
– Добро пожаловать, Хиросэ-сан, – мягко улыбнулся отец семейства, слегка поклонившись. – Пожалуйста, простите мою супругу и сына за этот шум. В нашем доме тишина наступает только тогда, когда все спят, и то не всегда.
– ЗАТКНИСЬ, ПАПАША! – рявкнул Бакуго из прихожей, с грохотом сдирая ботинки. – Не смей извиняться перед этой зазнайкой!
– Заткнись сам и помой руки с мылом, животное! – парировала Мицуки, даже не повернув головы. – Проходи в гостиную, Нацуки-тян. Я приготовила тушеную свинину с черным перцем и маринованные побеги бамбука. Кацуки сказал, что ты терпеть не можешь сладкое, поэтому никакого десерта — я достала из погреба прошлогодние соленые сливы умэбоси, которые делала моя тетушка из Ниигаты. Кислые — челюсть сводит!
Нацуки, ступая по полированному деревянному полу в предложенных гостевых тапочках, почувствовала, как уголки ее губ дрогнули.
Она скользила взглядом по гостиной. Здесь не было армейского порядка ее холостяцкой квартиры в Йокогаме, не было стерильности лабораторий Юэй. На полках теснились семейные фотографии: маленький сопливый Бакуго с деревянным мечом и перепачканным носом; Бакуго на выпускном в средней школе с тем же зверским выражением лица; фарфоровые фигурки кошек, стопки дизайнерских журналов Масару, клубки шерсти.
Дом жил. Он дышал теплом, спорами, запахом жареного кунжутного масла и застарелым, въевшимся запахом микроскопических искр, которые Кацуки оставлял на дверных косяках с пяти лет.
Они сели за низкий деревянный стол котацу.
Стол ломился от еды. Огромная керамическая супница с тямко-набэ, миски с рисом, жареная свинина, маринованные овощи. В центре стояла маленькая фарфоровая пиала с темно-красными, сморщенными сливами умэбоси, плавающими в прозрачном рассоле.
Бакуго плюхнулся напротив Нацуки, скрестив ноги и демонстративно насупившись.
– Жри давай, раз пришла, – буркнул он, хватая палочки.
– Кацуки! Манеры! – Мицуки шлепнула сына по затылку половником, села рядом с Нацуки и пододвинула к ней самую большую пиалу с рисом. – Не обращай внимания, дорогая. Он просто бесится, потому что наконец-то встретил человека, который умнее его и не боится его дурацких фейерверков.
– Я НЕ БЕСЮСЬ! – взревел Бакуго, набивая рот свининой. – И ОНА НЕ УМНЕЕ МЕНЯ! ОНА ПРОСТО ЗНАЕТ СЛИШКОМ МНОГО БЕСПОЛЕЗНЫХ ТАБЛИЦ!
– Она починила твои наручи, тупица! – Мицуки налила Нацуки крепкого зеленого чая с жареным рисом гэммайтя. – Доктор в центральном госпитале сказал мне на прошлой неделе, что твои локтевые суставы были изношены как у шестидесятилетнего грузчика! Если бы не ее клапаны, ты через два года закончил бы карьеру инвалидом на пособии!
Бакуго поперхнулся рисом, закашлялся, яростно зыркнув на мать:
– Этот коновал ничего не смыслит в динамических перегрузках!
– Доктор был абсолютно прав с точки зрения биомеханики, – спокойно подала голос Нацуки, аккуратно подцепив палочками одну сливу умэбоси.
Она отправила фрукт в рот.
Острая, концентрированная, соленая кислота мгновенно обожгла рецепторы языка. Спазм прошел по скулам, вызывая обильное слюноотделение и прочищая мысли лучше любого адреналина. На лице Нацуки появилось редкое, едва заметное выражение глубокого гастрономического удовлетворения.
– Концентрация лимонной кислоты — около восьми процентов, – констатировала она, проглотив мякоть. – Идеальная ферментация. Умэбоси высшего качества, Бакуго-сан.
Мицуки просияла так, словно ей только что вручили орден за заслуги перед отечеством.
– Я знала! Масару, ты слышал?! Настоящий ценитель! А этот балбес только чили туда сыплет, вкуса вообще не понимает!
Масару Бакуго тихо рассмеялся, подливая Нацуки чая:
– Хиросэ-сан, вы не представляете, как мы вам благодарны. На самом деле. Кацуки… он сложный мальчик. После войны с Шигараки он стал еще более замкнутым. Он тренировался до потери пульса, словно пытался наказать себя за то, что выжил. Мы с Мицуки очень переживали. Но за последние несколько дней… в нем что-то изменилось. Он перестал срывать злость на мебели. Он говорит только о каких-то «векторах тяги» и «соплах Лаваля».
– ПАПА! ХВАТИТ НЕСТИ ЧУШЬ! – лицо Бакуго покраснело почти до цвета его глаз. Он яростно вонзил палочки в рис. – Я нормальный! Это вы оба спятили на старости лет!
– Замолчи и жуй, пока я тебе половник в ухо не вставила! – гаркнула Мицуки, но в ее глазах, обращенных на сына, сквозила такая безграничная, пронзительная материнская нежность, что Нацуки на секунду опустила взгляд в свою чашку.
В этой семье орали. В этой семье бросались тапочками и отвешивали подзатыльники за столом. Но в этой семье не было лжи. Не было недосказанности.
Они не прятали свои страхи за холодными уравнениями. Они выплескивали их наружу, ссорились до хрипоты, а потом садились за один стол и делили горячий суп, зная, что ни один взрыв не способен разрушить эту странную, грубую, несокрушимую связь.
– Твой отец… – тихо произнесла Мицуки, и тон ее голоса внезапно изменился, став мягким и глубоким. Она посмотрела на тонкую цепочку медальона, виднеющуюся из-под свитера Нацуки. – Мы знали его, Нацуки-тян. Заочно.
Нацуки подняла глаза:
– Знали?
– Масару работал дизайнером защитных материалов для спасательных служб двадцать лет назад, – кивнула Мицуки. – И он часто приносил домой чертежи Тэцуо-сана. Он всегда говорил, что конструкции твоего отца были единственными, где учитывалась не только прочность брони, но и то, сколько часов человек может провести внутри, не сойдя с ума от сдавливания. Твой отец думал о живых людях. О плоти и крови.
– Он был великим инженером, – тихо добавил Масару, поправив очки. – И когда его имя попытались очернить… многие в инженерном сообществе знали правду. Но все боялись системы. Боялись комиссии. То, что ты сделала вчера на сорок шестом этаже… ты вернула надежду не только своему отцу. Ты вернула ее сотням тысяч обычных людей, которые думали, что в этом мире богов у них больше нет голоса.
Нацуки молчала.
Она смотрела на пар, поднимающийся от пиалы с чаем. В горле снова шевельнулся тот самый ком, но на этот раз он не нес с собой боли. Лишь спокойное, глубокое тепло, разливающееся по венам вместе с горячим настоем трав.
– Механика не знает сословий, Масару-сан, – негромко ответила она. – Она работает одинаково для героев и для тех, у кого нет причуды. Я лишь устранила дефект в цепи.
– И сделала это чертовски красиво! – Мицуки с размаху хлопнула Нацуки по здоровому правому плечу. – Кацуки, наложи ей еще свинины! Живо! Она сегодня ночует у нас!
– ЧЕ-Е-Е?! – Бакуго выронил палочки, подскочив на месте так, что котацу жалобно скрипнул. – ТЫ СОВСЕМ С УМА СОШЛА, СТАРАЯ?! КАКОЕ НОЧУЕТ?! У НЕЕ КВАРТИРА В ЙОКОГАМЕ!
– До Йокогамы два часа на электричке, а на улице начинается ливень! – отрезала мать, уперев руки в бока. – В гостевой комнате на втором этаже чистое белье! Я постелю футон, дам ей пижаму, а завтра утром ты отвезешь ее в агентство на своем пылесосе! И не смей спорить со мной в моем собственном доме, щенок!
– Я НЕ ЩЕНОК! Я ГЕРОЙ ТОП-ТРИ!
– ДЛЯ МЕНЯ ТЫ ЗАСЛИВЫЙ ШКЕТ, КОТОРЫЙ В ШЕСТЬ ЛЕТ БОЯЛСЯ СМЫВАТЬ ЗА СОБОЙ В ТУАЛЕТЕ, ПОТОМУ ЧТО ЕМУ КАЗАЛОСЬ, ЧТО ТАМ ЖИВЕТ ВОДЯНОЙ!
Нацуки медленно закрыла глаза, отправив в рот вторую кислую сливу.
Спор между матерью и сыном перешел на ультразвуковые частоты, сопровождаясь хлопками ладоней по столу, летящими салфетками и тихим, виноватым покашливанием Масару, который украдкой подкладывал гостье лучшие кусочки тушеного бамбука.
Впервые за тринадцать лет Хиросэ Нацуки почувствовала себя не боевой единицей на рубеже перехвата. Не расчетным комплексом с винтовкой наперевес.
Она чувствовала себя живой.
***
Поздним вечером дождь действительно хлынул в полную силу — тяжелый, стеной, барабанящий по черепичной крыше дома Бакуго ровным, убаюкивающим шумом.
Дом постепенно затих.
Мицуки и Масару ушли спать на первый этаж, оставив в коридоре слабый дежурный свет ночника.
Нацуки стояла у открытого окна в конце коридора второго этажа. На ней были широкие хлопковые домашние штаны и темно-синяя толстовка Мицуки, которая была ей слегка велика в плечах, но пахла лавандовым кондиционером и сухим теплом.
Холодный, пахнущий озоном и мокрой листвой ночной воздух овевал ее лицо. Волосы были распущены, мягкими каштановыми волнами спускаясь на плечи.
Она держала в руках кружку с остатками остывшего жасминового чая.
Позади нее неслышно скрипнула половица.
Бакуго подошел бесшумно — босиком, в черных тренировочных штанах и белой майке. Его руки были свободны от наручей, обнажая узловатые предплечья, покрытые паутиной мелких белых шрамов от старых детонаций. Но теперь эти шрамы не казались признаками скорого разрушения: после сегодняшней калибровки кожа на запястьях была чистой, без воспалений.
Он остановился рядом, облокотившись локтями о подоконник и глядя в темноту заливаемого дождем сада.
– Моя мать невыносима, – буркнул он в пространство, не глядя на нее. – Если она завтра начнет пихать тебе с собой банки с соленьями — просто выброси их в первую же урну.
– Я заберу их, – спокойно ответила Нацуки. – В них высокое содержание калия и натрия. Это оптимальный электролитический баланс для полевых условий. Твоя мать готовит лучше, чем повара в столовой агентства.
Бакуго издал короткий, саркастический смешок:
– Еще бы. Она тридцать лет кормит двух мужиков с ускоренным метаболизмом. Там любая стряпня превращается в промышленное производство.
Они помолчали.
Шум дождя заполнял тишину между ними, но эта тишина больше не требовала заполнения словами или техническими терминами.
– На могиле… – внезапно произнес Бакуго, и его голос прозвучал непривычно глухо, почти интимно в полумраке коридора. – Ты сказала ему?
Нацуки медленно повернула голову. Ее янтарные глаза встретили его алый, пристальный взгляд.
– Сказала.
– И как? Легче стало?
Она перевела взгляд на свои пальцы, сжимающие теплую керамику кружки. Вспомнила холодный гранит габбро. Вспомнила запах можжевелового ладана. И то странное, кристально чистое чувство освобождения, которое пришло на смену тринадцати годам вины.
– В механике есть термин: «предел упругой деформации», – тихо произнесла она. – Это точка, до которой материал восстанавливает свою первоначальную форму после снятия нагрузки. Если нагрузка превышает предел — наступает пластическая деформация. Структура меняется навсегда. Ее нельзя вернуть назад. Но это не значит, что деталь сломана. Она просто приобрела новую геометрию. Более прочную в направлении приложенной силы.
Она посмотрела на Бакуго — прямо, открыто, без тени привычной защитной отстраненности:
– Я не вернусь к тому, какой была до гибели отца. Но остаточных напряжений больше нет. Система стабильна.
Бакуго смотрел на нее несколько долгих секунд.
В полумраке, освещенном лишь далекими отблесками уличного фонаря сквозь струи дождя, его жесткое, хищное лицо казалось спокойным. Впервые с момента их первой встречи в доках Йокогамы в его взгляде не было ярости, не было жажды доказать свое превосходство.
Было лишь глубокое, взрослое признание равного.
– Завтра в восемь утра выезжаем, – сказал он, выпрямляясь и разворачиваясь к своей комнате. – Хацумэ притащит чертежи нового шасси для твоей винтовки. Будем перебирать спусковой механизм.
– Спусковой механизм требует усилия спуска в пятнадцать ньютонов, – отозвалась Нацуки ему в спину. – Если Хацумэ поставит туда свой пневмоускоритель, винтовка будет стрелять от дуновения ветра.
Бакуго остановился в дверях своей спальни, обернувшись через плечо.
На его лице снова появилась та самая знакомая, невыносимо наглая, уверенная ухмылка:
– Тогда ты пересчитаешь пружину, заучка. Ты же у нас калькулятор. А я прослежу, чтобы эта розовая дура не взорвала верстак.
– Я пересчитаю, Бакуго, – кивнула она.
– Спокойной ночи, стрелок.
– Спокойной ночи, Кацуки.
Дверь его комнаты тихо закрылась.
Нацуки осталась у окна одна. Она сделала последний глоток остывшего жасминового чая, достала из кармана толстовки плоскую коробочку и закинула под язык маленькую кислую конфету.
Острый, яркий вкус дикого лайма наполнил рот.
Дождь за ок