Восточная крассавица.Не отпускай мою руку.
Цена чужого прикосновения
Брезентовый полог не просто распахнулся – его снесло с петель, словно ударом тарана.
Костас ворвался внутрь, и в то же мгновение воздух в палатке замер, вымороженный чудовищным, первобытным бешенством. Взгляд его сапфировых глаз скользнул по опрокинутой жаровне, рассыпанным углям и остановился на полу.
Там, прижатая коленом к шершавым доскам, задыхалась Алейна. Ее льняная рубаха была разорвана на груди, обнажая хрупкое плечо и бледную, вздымающуюся от паники кожу, а наемник уже сжимал грязными пальцами ее шею, осклабив рот в предвкушении добычи.
В следующую секунду зрачки грека расширились, затопив белки почти сплошной, непроглядной чернотой.
Что-то человеческое внутри Костаса Демаса сорвалось с цепи и рухнуло в бездну.
Он не помнил своего броска. Это не было движением офицера или дуэлянта – то был прыжок разъяренного хищника, у которого посмели осквернить святилище.
Стальные пальцы Костаса впились в смоляные волосы наемника с такой силой, что послышался хруст кожи на черепе. Одним рывком чудовищных плеч грек буквально сдернул мужчину с Алейны и с размаху швырнул его о массивный дубовый стол. Стол затрещал, карты и чернильницы взлетели в воздух, заливая пол черными кляксами.
– Костас!.. – раздался сдавленный, хриплый писк принцессы, но Демас уже ничего не слышал.
Он настиг ублюдка прежде, чем тот успел опереться на локоть. Тяжелый кованый сапог Костаса врезался нападавшему в ребра – сухой треск ломающихся костей потонул в утробном вое наемника. Но грек не остановился. Он опустился на одно колено, вдавив плечо врага в доски, и его кулак, тяжелый, как свинцовая гиря, обрушился на ухмыляющееся лицо.
Один удар. Второй. Третий.
Это не был бой. Это была казнь, превратившаяся в методичное, слепое стирание в порошок.
– Поща… – захлебнулся наемник кровавой пеной, но следующий удар впечатал остатки его зубов в глотку.
Костас бил снова и снова, тяжело и часто дыша через нос. Костяшки его пальцев разорвались в кровь, окропляя пол, рукава мундира и серебряные пряжки. Хрустел хрящ, ломались кости челюсти, брызги багрового оседали на белесых волосах полководца. В его сознании пульсировала лишь одна мысль: *«Эти руки трогали ее. Эти глаза смотрели на нее. Это отродье посмело коснуться того, что принадлежит мне»*.
Он колотил мертвое тело еще добрую минуту после того, как наемник испустил последний дух и превратился в бесформенное, изувеченное месиво.
Шатер сотрясала мертвая, зловещая тишина, прерываемая лишь судорожными всхлипами.
Костас медленно остановился. Его кулак застыл в воздухе, с пальцев на расколотый череп капала темная венозная кровь. Взгляд мужчины постепенно возвращал фокус, проясняясь, словно туман отступал с поля боя. Он тяжело поднялся на ноги, возвышаясь над трупом, похожий на античного бога войны, насытившегося резней.
В дальнем углу, под кроватью, сжавшись в крошечный комок, сидела Алейна.
Она дрожала так сильно, что ее зубы выбивали бешеную дробь. Обеими руками, перепачканными в золе и слезах, принцесса отчаянно вцепилась в лохмотья своей разорванной рубахи, пытаясь прикрыть обнажившуюся грудь и плечи. Темно-карие глаза были распахнуты от безумного, первобытного ужаса. Она смотрела на мертвое тело у стола, затем на Костаса, покрытого чужой кровью, и не могла сделать вдох. Перед ней стояло чудовище. Безжалостный зверь, способный голыми руками размозжить человека о настил.
Снаружи послышался топот: на грохот и крики прибежали часовые. Полог приоткрылся, внутрь сунулись перепуганные бледные лица адъютанта и двух солдат с карабинами наперевес.
– Господин полковник! Что случ…
– Молчать, – голос Демаса прозвучал низко, хрипло и так жутко, что адъютант мгновенно защелкнул зубы, сглотнув ком.
Костас даже не повернулся к ним. Его тяжелый, потемневший взгляд был прикован к дрожащей на полу девушке.
– Уберите эту падаль, – холодно, с абсолютным равнодушием приказал он, кивнув на труп. – Тело вздернуть на железной пике у главных ворот лагеря. Пусть висит до тех пор, пока вороны не склюют кости. Чтобы каждый наемник, каждый союзник и каждый греческий пес знал: прикосновение к тому, что находится в этом шатре, карается смертью на месте. Без допросов. Без трибунала.
– Слушаюсь, сэр! – солдаты, побледнев от вида растерзанного тела, торопливо вцепились в сапоги мертвеца и выволокли его наружу, стараясь не смотреть по сторонам.
Когда полог снова опустился, отрезая их от лагерного шума, Костас подошел к умывальнику. Он плеснул ледяной воды из медного кувшина на лицо и руки, смывая липкую кровь. Вода в тазу мгновенно окрасилась в алый цвет. Вытерев ладони грубым холщовым полотенцем, он повернулся к углу.
Алейна не шевелилась. Она продолжала всхлипывать – беззвучно, надрывно, глотая слезы, которые ручьями катились по ее алебастровым щекам. Когда Демас сделал к ней шаг, девушка дернулась назад, ударившись затылком о деревянный столб, и выставила перед собой дрожащую руку:
– Не… не подходи… умоляю, не трогай меня…
Костас замер. В ее глазах не было гордости ханской дочери. Там плескался чистый, животный страх жертвы, ожидающей добивающего удара.
Его челюсти сжались. Он не привык утешать. Он не умел говорить мягких слов – армия выжгла из него всё, кроме дисциплины и ярости. Но вид этой хрупкой восточной принцессы, сломанной, испуганной до полусмерти в его собственном убежище, отозвался тупой, ноющей болью под ребрами.
– Я не трону тебя, – тихо произнес он.
Костас медленно опустился на колени перед ней, сокращая разницу в росте, чтобы не нависать скалой. Сняв с себя тяжелую шерстяную шинель, подбитую овчиной, он осторожно, боясь спугнуть, набросил ее на озябшие плечи девушки.
Теплая, пропахшая табаком и морозным ветром ткань окутала Алейну, но дрожь не унималась. Напротив, осознание того, что опасность миновала, окончательно сорвало ее хрупкую плотину самообладания. Принцессу захлестнула настоящая, неконтролируемая истерика.
– Он… он хотел… его руки… – бессвязно шептала она, давясь воздухом, сжимая сукно его шинели пальцами. – Я держала кинжал… я не смогла… Костас…
Она сама не поняла, как это произошло. Вместо того чтобы бежать, Алейна подалась вперед, уткнувшись мокрым лицом в его твердое плечо, и зарыдала в голос, сотрясаясь всем телом. Маленькие кулачки отчаянно вцепились в его форменную рубаху на груди, ища опору в единственном существе, которое только что разорвало ее обидчика на куски.
Демас на мгновение оцепенел. Женщины никогда не плакали на его груди. Их либо пугала его свирепость, либо они искали его покровительства из корысти.
Медленно, с непривычной для своих огромных ладоней бережностью, Костас обнял ее. Его сильная рука легла ей на затылок, прижимая темную шоколадную макушку к своей шее, а вторая крепко сомкнулась вокруг ее талии, защищая от всего мира.
– Тише, птица, – хрипло выдохнул он ей в волосы. – Всё кончено. Он мертв. Ты жива.
– Мне страшно… – сквозь рыдания выдавила она, сжимая его ткань до боли в суставах.
– Я знаю, – его губы едва заметно коснулись ее виска, вдыхая горьковатый аромат пепла и нежный запах ее кожи. – Больше никто не посмеет. Я перережу глотку каждому, кто посмотрит в твою сторону. Слышишь меня? Каждому.
Он поднял ее на руки прямо в шинели, словно она ничего не весила, и перенес на широкую походную постель. Лег рядом, не выпуская из железного кольца своих объятий, укрыл их обоих тяжелым пледом.
Алейна еще долго всхлипывала, вздрагивая от каждого шороха за брезентом. Кошмары настигали ее на грани яви: ей казалось, что грязные пальцы наемника снова рвут ее плоть, и тогда она в панике металась, пока тяжелая ладонь Костаса не накрывала ее щеку, возвращая в реальность. Лишь глубоко за полночь, измотанная слезами и потрясением, ханская дочь окончательно затихла, уткнувшись носом в изгиб его горячей шеи. Ее ровное дыхание согревало его кожу.
Костас Демас не сомкнул глаз до самого рассвета.
Он лежал на спине, устремив неподвижный взгляд в темный брезентовый свод. В шатре слабо пахло кровью и лавандовым мылом. Его пальцы машинально перебирали шелковистые волны ее волос, рассыпавшихся по его плечу.
И в этой вязкой, ночной тишине греческий полководец с кристальной, пугающей ясностью осознал одну страшную вещь.
Он больше никогда ее не отпустит.
Никакие политические соображения, никакие приказы афинского монарха, никакие требования армянских союзников или угрозы ее царственного отца больше не имели значения. Эта девочка с дерзким взглядом и фарфоровым лицом стала его наваждением. Она вошла под его кров – и выжгла дотла его хваленую солдатскую броню. Он жаждал защищать ее от всего сущего. Жаждал сломать ее спесь, но еще больше – видеть, как она дерзко вздергивает подбородок только для него одного. Она должна была стать его. Целиком и полностью. До последнего вздоха.
***
Утро принесло с собой серый туман и липкий, пронизывающий холод.
Костас поднялся на рассвете, оставив спящую Алейну укутанной в одеяла, а через час вернулся не один. В шатер вошел пожилой фельдшер с чемоданом бинтов и чистой одеждой – на сей раз это была строгая, аккуратная форма помощницы санитарного корпуса: темно-синее глухое платье из плотной шерсти и белый передник с накрахмаленной косынкой.
– Лагерь бурлит после ночного, – сухо сказал Демас, когда Алейна, бледная, с темными кругами под припухшими от слез глазами, села на постели. – Труп висит на воротах. Вопросов никто не задает, но держать тебя в палатке весь день я не могу. Генерал требует моего присутствия на рекогносцировке южных фортов. Ты пойдешь в медицинский барак. Будешь на виду у лекарей. Там безопасно.
Алейна ничего не ответила. Ночной ужас оставил внутри нее тупую пустоту. Она молча натянула платье, туго завязала тесемки передника и спрятала волосы под косынку. Лишь когда Костас подошел к ней, чтобы поправить воротник, она на мгновение заглянула в его темно-синие глаза. В них читалась глухая, собственническая тревога, которую он тщетно пытался скрыть за военной сухостью.
– Если кто-то тронет – кричи, – тихо произнес он, коснувшись кончиками пальцев ее подбородка. – И помни: ты немая. Ни звука.
В полевом госпитале стоял тяжелый дух камфоры, сушеной ромашки и свежей крови. Длинный барак был забит койками с ранеными после недавней стычки на перевале.
Когда фельдшер привел Алейну и указал ей на угол с тазами для стирки бинтов, работавшие там женщины разом замолчали.
Их было четверо: три гречанки – вдовы солдат, нанятые в обоз, – и молодая статная армянка с тяжелой черной косой и хищным, красивым лицом, которую звали Анаит.
Взгляды, которыми они смерили ханскую дочь, сочились не просто холодом – это было неприкрытое, ядовитое презрение, густо замешанное на зависти.
Слухи в военном лагере распространялись быстрее чумы. Все знали, что этой ночью полковник Демас насмерть забил горного наемника прямо в своих покоях. И все знали, *из-за кого*. Неприступный, ледяной Костас, на чье внимание безуспешно уповали сотни женщин в тылу и на фронте, спрятал в своем шатре бессловесную обозную девку.
– Смотрите-ка, – громко, не стесняясь раненых, протянула Анаит, швырнув в цинковый чан окровавленную простыню. Ее темные глаза прищурились, скользя по тонкой фигуре Алейны. – Сам Демас прислал нам свою комнатную собачку. Какая честь.
Вторая женщина, коренастая гречанка с грубыми красными руками, ядовито усмехнулась:
– А ручки-то какие белые. Небось, тяжелее мужской ласки отродясь ничего не держала. Ишь, глазищи какие вылупила, принцесса помойная! Думаешь, раз полковник пустил тебя погреть постель, ты теперь важнее нас?
Алейна застыла у деревянной бадьи. Ее пальцы судорожно сжались в кулаки под передником. Кровь древних ханов, повелевавших бескрайними степями и горными твердынями, вскипела в ее жилах обжигающей лавой. «Комнатная собачка»? «Помойная принцесса»?!
Ей стоило лишь открыть рот, назвать свое имя – и эти рабыни пали бы ниц, моля о пощаде перед дочерью великого шаха! Ее губы дрогнули, слова яростной отповеди уже готовы были сорваться с языка, готовые разорвать эту наглую челядь в клочья.
Но в памяти вспыхнул ледяной голос Костаса: *«Ни звука. Сделаешь шаг – и ты труп»*.
Алейна прикусила нижнюю губу изнутри так сильно, что во рту появился металлический привкус крови. Боль отрезвила ее. Она опустила длинные ресницы, пряча пылающий в карих глазах огонь превосходства, и молча подошла к чану.
– Чего замерла, дура немая? – фыркнула Анаит, намеренно толкнув ее плечом так, что грязная мыльная вода выплеснулась на подол Алейны. – Бери щелочь и три. Здесь тебе не офицерская перина, отрабатывай свой паек.
Алейна молча опустила руки в ледяную воду. Едкое мыло обожгло исцарапанные пальцы, холод сковал суставы, но она стиснула зубы и принялась тереть грубое полотно. Внутри нее бушевал пожар. Каждое высокомерное слово этих женщин, каждый их презрительный смешок оседал в ее памяти каленым железом. Она выдержит. Она выживет. Но этот позор они запомнят навсегда.
***
К вечеру руки Алейны саднили от едкой щелочи, а спина ныла так, словно по ней прошлись палками.
Когда фельдшер наконец отпустил ее, и конвойный довел девушку обратно до шатра главнокомандующего, солнце уже скрылось за острыми пиками хребта, окрасив небо в цвет запекшейся крови.
Алейна сорвала с головы дурацкую накрахмаленную косынку, швырнула ее на ящик и без сил опустилась на край кровати. Ее трясло от накопившейся за день ярости, унижения и бессилия.
Полог шатра резко откинулся.
Вошел Костас. Он был в дорожной форме, в высоких запыленных сапогах, на тяжелой портупее висела сабля, а от шинели разило порохом и ветром передовых постов. Лицо его было серым от усталости, а черты казались еще более резкими и хищными, чем обычно.
Окинув Алейну быстрым, оценивающим взглядом с ног до головы и убедившись, что она цела, Демас даже не улыбнулся. Он сбросил портупею на стол, снял перчатки и, повернувшись к ней спиной, бросил тем самым властным, металлическим тоном, которым отдавал приказы на плацу:
– Сними с меня сапоги. Живее. И налей воды в кувшин, через полчаса я жду начальника разведки.
Это стало последней каплей.
Чаша терпения принцессы переполнилась, взорвавшись фонтаном слепой, неукротимой ярости. Весь страх прошлой ночи, унижения в госпитале, ледяная вода, грязные бинты и этот его приказной, невыносимый тон сплелись в один клубок.
Алейна вскочила с кровати, как разъяренная пантера. Снять сапоги?! Ему?!
Она зашагала по шатру к деревянному ведру с водой, взметая пышные юбки, и полились слова.
Она не кричала, но ее голос, низкий, бархатный, насыщенный гортанными, певучими и ядовитыми интонациями, зазвенел в полумраке палатки чистейшей азербайджанской речью – сложной, витиеватой, древней, как сами горы:
– Görüm sənin ayaqların qurusun, təkəbbürlü yunan köpəyi! *(Чтоб твои ноги отсохли, высокомерный греческий пес!)* – шипела она, с грохотом хватая медный кувшин и с силой зачерпывая воду. – Sən kimsən ki, mənə əmr edirsən?! Cəhənnəmdə yanasan sənin o qan iyi verən çəkmələrinlə bir yerdə! *(Кто ты такой, чтобы приказывать мне?! Чтоб ты в аду сгорел вместе со своими сапогами, воняющими кровью!)*
Она резко развернулась, неся кувшин, сверкая глазами, в которых бушевала настоящая буря:
– Səni görüm qurd-quşa yem olasan, daşürəkli vəhşi! Atamın qulları səndən min dəfə nəcibdir! Əgər elə bilirsən ki, mən sənin qarşında diz çökəcəm, and olsun Allaha, sən heç nə anlamırsan, başıboş hərbçi! *(Чтоб тебя волки сожрали, бессердечный дикарь! Рабы моего отца в тысячу раз благороднее тебя! Если ты думаешь, что я встану перед тобой на колени, клянусь Аллахом, ты ничего не понимаешь, пустоголовый солдафон!)*
Она со стуком водрузила кувшин на стол прямо перед его носом, тяжело дыша, с пылающими щеками и вздымающейся грудью, уверенная, что излила свой гнев на недоступном для варвара языке.
Костас не шелохнулся.
Он стоял, оперевшись руками о край стола, и медленно, с пугающим спокойствием перевел на нее свой взгляд. Его сапфировые глаза, еще минуту назад уставшие, теперь искрились опасным, глубоким и насмешливым пламенем.
Он помолчал несколько секунд, наслаждаясь ее яростным дыханием, а затем медленно выпрямился во весь свой исполинский рост.
Сделав шаг вперед, он сократил расстояние между ними, нависнув над ней, словно грозовая туча. И когда заговорил, с его губ полились те же самые певучие, гортанные звуки – но на чистейшем, безупречном восточном наречии, с идеальным аристократическим произношением, которому позавидовали бы лучшие поэты при дворе ее отца:
– Qurdlar mənim ətimi çoxdan yeməyə çalışıb, gözəl xanım, amma dişləri qırılıb, – тихо, вкрадчиво произнес Костас, не спуская с нее гипнотизирующего взгляда. *(Волки давно пытались сожрать мою плоть, прекрасная госпожа, но обломали зубы.)*
Алейна замерла. Воздух застрял у нее в легких. Ее губы приоткрылись, а щеки мгновенно побелели от шока.
Он… понимал? Он понимал каждое слово?!
Костас сделал еще полшага, протянул руку и властно, не оставляя пути к бегству, взял ее за талию, притягивая к себе так близко, что она почувствовала жар его тела сквозь плотную шерсть платья. Его свободная рука легла ей на затылок, и пальцы мужчины медленно, властно распустили ее растрепавшиеся волосы, заставив шоколадные локоны рассыпаться по его предплечью.
– Amma atanın qullarına gəlincə... – его губы склонились к самому ее уху, обжигая нежную мочку горячим дыханием, и он закончил фразу уже на низком, бархатном греческом: – Твой отец и все его рабы могут молить небо о твоем спасении. Но пока ты в моем шатре, принцесса… ты будешь снимать с меня сапоги. Или я сниму с тебя это платье. Выбирай.
Алейна судорожно сглотнула, глядя в бездонную синеву его насмешливых глаз, и впервые в жизни поняла, что эта война проиграна задолго до решающей битвы.