Восточная крассавица.Не отпускай мою руку.
Пепел и мирра
Воздух в шатре сгустился до плотности раскаленного свинца.
Алейна застыла, не в силах пошевелиться. Его слова, произнесенные на чистейшем, певучем наречии ее родной земли, хлестнули сильнее пощечины. Он понимал. Каждое слово, каждое ядовитое проклятие, каждую уничижительную насмешку, которой она пыталась защитить свою уязвленную гордость. Этот варвар, этот железный греческий пес владел языком ее предков так же свободно, как и своим собственным.
Его рука на ее талии была подобна стальному обручу. Она чувствовала через плотную ткань платья обжигающий жар его ладони и невыносимо близкое, ровное дыхание у своего уха.
– Ты… ты лжец, – выдохнула Алейна, и ее пухлые губы задрожали от нахлынувшего стыда. – Ты притворялся, что не знаешь…
– Я никогда ничего не утверждал, госпожа Шах кызы, – прошептал Костас прямо в завитки ее темных волос, не разжимая объятий. – В отличие от тебя, я не привык разбрасываться словами впустую. Ты слишком много говоришь для пленницы, чья жизнь висит на волоске.
Его большой палец на ее затылке властно сместился, заставив девушку запрокинуть голову. Взгляд Костаса – ледяной, темный, как штормовое море, – впился в ее лицо. В нем не было ни капли прежней усталости. Лишь хищное, победное торжество мужчины, загнавшего дикую лань в угол.
– Мое предложение в силе, принцесса, – его губы тронула жесткая усмешка. – Либо ты опускаешься на колени и стягиваешь с меня эти проклятые тобой сапоги. Либо я сдерну с тебя это платье прямо здесь и сейчас. И поверь, во втором случае ты вряд ли захочешь вспоминать о величии своего отца.
В ее карих глазах плеснуло чистое бешенство. Гордость взвыла раненым зверем. Дочь великого хана, перед которой склонялись эмиры и полководцы, должна опуститься к ногам греческого солдата?! Снять обувь, словно последняя наложница в караван-сарае?!
– Ты чудовище, – процедила она сквозь зубы.
– Я военный, Алейна, – спокойно парировал Демас. – А на войне не бывает принцев на белых конях. Считаю до трех. Один…
– Я ненавижу тебя!
– Два… – его свободная рука медленно скользнула с ее талии вверх, пальцы грубо коснулись пуговиц на вороте ее шерстяного платья.
– Стой! – вскрикнула она, в ужасе отпрянув насколько позволяла его хватка.
Она видела его глаза. Он не блефовал. Для этого человека не существовало запретов, а после вчерашней ночи Алейна слишком хорошо знала, насколько сокрушительной может быть его сила. Потерять честь в грязном армейском шатре было бы гибелью куда более страшной, чем смерть на плахе.
Костас замер, выжидательно приподняв бровь. Пальцы его все еще лежали на тонкой ткани у ее ключицы.
– Я… я сделаю это, – с трудом, словно выплевывая осколки стекла, выдавила Алейна. Щеки ее пылали лихорадочным, мучительным румянцем. – Отпусти меня.
Демас медленно разжал пальцы. Освобожденная из тисков, принцесса отшатнулась, едва не споткнувшись о край настила. Ее грудь тяжело вздымалась, руки мелко дрожали.
Костас молча подошел к деревянному стулу с высокой спинкой, стоящему возле стола, и тяжело опустился на него. Откинувшись назад, он вытянул перед собой длинные ноги в запыленных, забрызганных грязью кожаных сапогах, доходивших почти до колен, и скрестил руки на груди.
– Я жду, – сухо бросил он.
Алейна стояла неподвижно добрых полминуты. Внутри нее шла ожесточенная битва между тысячелетней спесью царского рода и инстинктом выживания. Наконец, сжав зубы так, что хрустнула челюсть, она сделала три коротких шага.
Подол тяжелой юбки зашуршал по доскам, когда она медленно, с невыразимой мукой в каждом движении, опустилась на колени перед его стулом.
Этот миг показался ей падением в пропасть. Она, Алейна, цветок Кавказа, стояла на коленях в пыли чужой палатки. Но когда она подняла взгляд, в ее темно-карих глазах не было покорности. Там полыхал такой яростный, смертоносный огонь, что Демас невольно подался вперед, завороженный этим зрелищем.
– Я сниму их, грек, – ее голос звучал тихо, но в нем звенела натянутая сталь. – Но запомни этот день. Настанет час, когда ты сам будешь вымаливать у меня пощаду на коленях.
– Если этот день настанет, принцесса, я позволю тебе перерезать мне горло, – усмехнулся он. – А пока – займись делом.
Алейна протянула дрожащие руки и обхватила пальцами голенище правого сапога. Кожа была толстой, загрубевшей от походной сырости и холодной, как лед. Девушка уперлась коленом в пол и с силой потянула. Сапог сидел плотно, словно влитой. Мужчина был огромен, и стянуть тяжелую армейскую обувь с его мускулистой ноги для хрупкой, непривычной к физическому труду девушки оказалось непосильной задачей.
Она потянула снова, глухо зарычав от досады. Рукава ее синего шерстяного платья задрались, открывая тонкие белые запястья.
И в этот момент взгляд Костаса, насмешливо наблюдавший за ее потугами, внезапно остекленел.
Вся ирония мгновенно сошла с его породистого лица. Улыбка испарилась, сменившись пугающей, смертоносной неподвижностью.
– Стой, – раздался его голос. Тон изменился так резко, что Алейна вздрогнула и замерла, не выпуская сапога.
– Что еще?! – огрызнулась она, не поднимая головы. – Я делаю то, что ты хотел!
Вместо ответа Костас резко наклонился вперед, перехватил ее за запястья и рывком заставил разжать пальцы. Его хватка была неожиданно бережной, но неодолимой. Одним движением он заставил ее подняться с колен и притянул к себе, усаживая прямо на свои колени.
– Пусти! Что ты опять…
– Заткнись, – оборвал он ее коротким, свирепым рыком.
Он поднял ее ладони к свету масляной лампы, и Алейна увидела, как вздулись желваки на его острых скулах.
Ее руки, еще вчера нежные, гладкие, пахнущие миндальным маслом и розовой водой, представляли собой ужасающее зрелище. Кожа на пальцах и ладонях потрескалась, покрывшись алыми пятнами химических ожогов от едкой щелочи, которую использовали для стирки в лазарете. На подушечках пальцев сочились сукровицей мелкие ссадины от грубой дранки бадей, а вокруг ногтей запеклась тонкая полоска крови. Руки были ледяными и распухшими от целого дня, проведенного в стылой воде.
Костас смотрел на ее изувеченные ладони добрых полминуты. В шатре стало так тихо, что было слышно, как за брезентом завывает горный ветер.
– Кто это сделал? – его голос упал до зловещего, вибрирующего шепота, от которого у Алейны волосы встали дыбом. Это было страшнее крика. Так говорят командиры перед тем, как отдать приказ расстрелять целую деревню.
Принцесса попыталась выдернуть ладони из его рук, но он держал их мертво, бережно сжимая ее тонкие предплечья.
– Никто, – ответила она, отворачивая лицо. – Я стирала бинты. Ты сам отправил меня в барак.
– Я отправил тебя сидеть в тепле среди лекарей, а не сдирать кожу в помойных чанах, – Костас резко повернул ее лицо к себе за подбородок. В глубине его сапфировых зрачков полыхала глухая, первобытная ярость. – Кто приказал тебе полоскать в щелочи? Имена.
– Какая тебе разница?! – взорвалась Алейна, и слезы жгучей обиды, копившиеся весь день, наконец брызнули из ее глаз. – Какая разница, грек?! Ты сам назвал меня своей прислугой! Ты заставил меня надеть это тряпье! Они обращаются со мной так, как ты им позволил! «Помойная принцесса», «комнатная собачка»… Они правы! Для них я – бессловесная тварь, греющая твою постель! Так почему тебя вдруг волнуют мои руки?!
Она забилась на его коленях, колотя кулаками по его широкой груди, пытаясь вырваться, разорвать эту унизительную близость. Но Костас даже не пошевелился под ее слабыми ударами. Он лишь крепче прижал ее к себе свободной рукой, вдавливая хрупкое тело в свою шинель, позволяя ей выплеснуть эту истерику.
– Потому что ты – моя, – глухо, с пугающей вескостью произнес он прямо в ее мокрые от слез губы. – Ты можешь ненавидеть меня, Алейна. Можешь проклинать на своем наречии до скончания веков. Но ни одна обозная шавка в этом лагере не смеет прикасаться к тому, что я объявил своим. Тот, кто посмел унизить тебя за моей спиной, ответит за каждую каплю этой крови.
Алейна замерла, тяжело переводя дыхание. Ее лицо было в дюйме от его лица. Она видела, как бешено пульсирует жилка на его шее, чувствовала запах пороха, исходящий от его мундира, и впервые поняла: он не играл. Его собственнический инстинкт был абсолютным, не знающим компромиссов. Он защищал ее не из жалости. Он защищал ее так, как дикий зверь защищает свою добычу от стаи гиен.
Снаружи раздался твердый стук в опорный шест палатки.
– Господин полковник! Разрешите войти? Капитан разведки Маркос по вашему приказу!
Голос офицера прозвучал резко, возвращая обоих в реальность.
Костас не сдвинулся с места мгновенно. Он еще секунду смотрел в полные смятения и страха глаза принцессы, затем медленно, почти неохотно ссадил ее со своих колен на пол.
– За ширму, – тихо, но властно приказал он. – И ни звука. Если Маркос увидит тебя здесь без косынки, мне придется убить и его.
Алейна не стала спорить. Подхватив подол юбки, она бесшумно скользнула в темный угол за суконную перегородку, прижавшись спиной к ящикам с порохом. Сердце колотилось в горле.
– Войди, – громко скомандовал Демас, мгновенно преображаясь. Когда брезент откинулся, за столом уже сидел не разъяренный мужчина, а холодный, собранный главнокомандующий греческим корпусом.
В шатер вошел коренастый капитан в темном плаще, с обветренным лицом и цепким взглядом следопыта. Он четко отдал честь, щелкнув каблуками.
– Докладывай, Маркос, – бросил Костас, не глядя на вошедшего и разглядывая карты. – Что нашли на месте засады у Черного ущелья?
Алейна за ширмой затаила дыхание. Черное ущелье… Это было место, где перебили ее охрану.
– Мы провели доскональный осмотр, сэр, – заговорил капитан, понизив голос. – Ваши предположения подтвердились. Это была не случайная банда разбойников. И уж точно не наши передовые разъезды, как подозревал старик Теодорос.
– Стрелы? – коротко бросил Костас.
– Да, полковник. Три тела телохранителей хана были поражены точно в сердце. Бронежилеты пробиты насквозь закаленными наконечниками с трехгранной заточкой. Такие клинки не куют ни в Греции, ни в Армении.
– Я знаю, чья это работа, – голос Демаса стал леденящим. – «Черные ястребы». Личная гвардия каспийских эмиров. Лучшие наемные убийцы Востока.
За ширмой у Алейны похолодели пальцы. «Черные ястребы»? Но это было невозможно! Этот элитный отряд подчинялся только высшему совету знати в Баку! Они охраняли дворец ее отца!
– Самое странное не это, сэр, – продолжал Маркос, доставая из кожаной планшетки свернутый в трубку кусок плотной ткани. – Мы обыскали потайные карманы убитых стражей. У начальника кортежа был найден вот этот приказ. Сургучная печать подлинная.
Костас развернул пергамент. Алейна слышала сухой шорох бумаги.
– «Следовать через Черное ущелье без тяжелого эскорта. Маршрут согласован с визирем Джафаром», – медленно прочитал Демас вслух, и в его голосе прозвучала зловещая усмешка. – Джафар… Главный советник хана. Тот самый, что ратовал за немедленное объявление тотальной войны нашему королевству.
– Именно так, господин полковник, – кивнул разведчик. – Джафар намеренно выманил принцессу из столицы под предлогом тайных переговоров в приграничье. А затем навел на нее стрелков. Кортеж должны были уничтожить, а ее саму – подбросить на наши передовые посты. Либо мертвой, либо в качестве повода.
– Идеальная провокация, – холодно заключил Костас. – Если дочь верховного хана находят растерзанной в расположении греческих войск, у хана не остается выбора. Начнется священная война. Вся восточная империя поднимется как один человек, сметая любые попытки мирных соглашений. А визирь Джафар на этой волне крови сядет на трон за спиной обезумевшего от горя отца.
Мир вокруг Алейны зашатался.
Она прижала ладонь к губам, чтобы заглушить вырвавшийся крик. Джафар… Дядя Джафар, который приносил ей сладости в детстве, который склонял голову перед ее отцом и клялся в вечной верности роду Шах! Это он отправил ее на эту дорогу смерти. Это он нанял стрелков, хладнокровно убивших верных нукеров. Ее не просто случайно занесло к врагам. Ее предали свои. Ее собственная кровь толкнула ее на заклание, как жертвенную овцу, ради имперских амбиций и власти.
Слезы обожгли глаза, но на сей раз это были не слезы бессилия. Это был ледяной, страшный ужас осознания: дома ее больше никто не ждал. Если она вернется сейчас в Баку, Джафар просто перережет ей горло в темном переулке, чтобы скрыть следы заговора.
– Что прикажете делать, сэр? – спросил Маркос. – Генерал Теодорос все еще требует отчета. Если союзники узнают…
– Никто ничего не узнает, – отрезал Костас с непререкаемой властностью. – Тела закопать в лесу без опознавательных знаков. Машину сжечь дотла в овраге. Для всех кортеж бесследно исчез в тумане. Приказ Джафара оставь мне. Свободен, Маркос.
– Слушаюсь!
Офицер четко развернулся и покинул шатер. Полог захлопнулся.
Снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена совершенно иным смыслом.
Костас подошел к ширме и одним резким движением отдернул сукно в сторону.
Алейна сидела на ящике, опустив голову. Ее плечи мелко вздрагивали, но она больше не плакала. Волосы цвета темного шоколада закрывали лицо, пальцы судорожно комкали ткань фартука.
– Ты слышала? – негромко спросил он, остановившись перед ней.
– Слышала, – ее голос был хриплым, безжизненным.
Она подняла на него глаза. В них больше не было спеси ханской дочери. Там была зияющая пустота человека, чей мир только что рухнул и рассыпался в прах.
– Джафар… он вырастил меня, – прошептала она, глядя куда-то сквозь грека. – Он обещал отцу, что эта дорога безопасна. Он хотел, чтобы вы растерзали меня. Чтобы мой отец сжег ваши города до основания…
– Политика – это бойня, Алейна, – тихо произнес Костас. – В ней нет места родству и чести. Твой отец окружен предателями, и первый из них стоит у него за правым плечом.
– Тогда зачем ты прячешь меня? – она вскинула подбородок, и в ее взгляде снова блеснула искра прежней дерзости, перемешанная с отчаянием. – Ты ведь мог отдать меня Теодоросу! Вы могли бы шантажировать моего отца, потребовать капитуляции, разоблачить Джафара! Почему ты молчишь?!
Костас сделал шаг вперед. Он опустился на одно колено прямо перед ней, оказавшись на одном уровне с ее заплаканным лицом.
– Потому что тогда тебя разорвут на части, – произнес он жестко и прямо. – Теодорос использует тебя как разменную монету. Армяне потребуют твоей публичной казни за свои сожженные деревни. А Джафар пришлет убийц прямо в наш штаб, чтобы ты никогда не заговорила. Единственное место на этой проклятой земле, где ты останешься жива, – это этот шатер. И этот мундир.
Он потянулся к деревянному ларю, стоявшему у постели, и достал небольшую глиняную баночку с притертой крышкой и моток чистых льняных полос.
– Дай сюда руки, – скомандовал он уже без прежней насмешки, спокойно и деловито.
Алейна не пошевелилась. Демас вздохнул, сам взял ее за озябшие запястья и положил ее ладони на свое колено. Открыв банку, он зачерпнул пальцем густую зеленоватую мазь, пахнущую миррой, смолой и горными травами.
– Будет щипать, – предупредил он.
Когда его огрубевшие, мозолистые пальцы коснулись ее воспаленной кожи, Алейна зашипела от резкой боли и попыталась отдернуть руку. Но Костас удержал ее мягко, но непреклонно.
– Терпи, принцесса. Это монастырский бальзам с Афона. К утру снимет ожоги.
Он принялся методично, с невероятной для его огромных рук осторожностью втирать мазь в каждую трещинку, в каждую ссадину на ее изящных пальцах. Его движения были точными, уверенными, как у хирурга на передовой, но в них сквозила такая затаенная нежность, от которой у Алейны перехватило дыхание.
Она смотрела на его светлую макушку, на строгий профиль, на длинные ресницы, бросавшие тень на резкие скулы. Этот человек вчера насмерть забил наемника за попытку прикоснуться к ней. Этот человек держал в страхе тысячи вооруженных солдат. Он был врагом всей ее жизни, порождением чужого, чуждого мира.
И этот же человек сейчас бережно обрабатывал ее раны, сидя перед ней на одном колене.
– Почему ты это делаешь? – тихо, едва слышно спросила она, когда он начал аккуратно оборачивать ее ладонь белой льняной тканью.
Костас завязал аккуратный узел на ее запястье и лишь затем поднял глаза. Темно-синие, цвета полуночного неба над морем, они смотрели прямо в ее душу, сжигая остатки сомнений.
– Потому что на этой войне я видел слишком много смертей, Алейна, – медленно произнес он, и его ладонь на мгновение задержалась на ее забинтованных пальцах. – Я видел, как рушатся крепости и горят столицы. Но я никогда не видел ничего столь прекрасного и столь чистого, как ты, вломившаяся в мою палатку в своем винном шелке.
Алейна замерла, чувствуя, как горячая волна заливает ее щеки, но на этот раз это был не стыд.
Костас поднялся на ноги, нависнув над ней своей могучей тенью, и вновь надел маску невозмутимого командира.
– Завтра ты не пойдешь в лазарет, – отрезал он, закрывая банку с мазью. – Ты останешься здесь. А с женщинами из барака я разберусь лично на утреннем разводе. Больше никто не посмеет дать тебе ведро.
– Костас, – позвала она тихо, когда он уже повернулся к столу.
Он обернулся, вопросительно приподняв бровь.
Алейна посмотрела на свои забинтованные руки, затем перевела взгляд на его запыленные сапоги. В ее глазах, впервые за все эти дни, мелькнула лукавая, дерзкая искра – та самая, которой она сводила с ума бакинских вельмож.
– Сапоги, – произнесла она с легкой, едва заметной улыбкой на пухлых губах. – Ты ведь так и не снял их.
Костас замер. В полумраке шатра его губы медленно растянулись в ответной, редкой для него открытой улыбке, сделавшей его суровое лицо ослепительно красивым.
– Сапоги подождут до утра, птица, – хмыкнул он, стягивая через голову офицерский китель и оставаясь в одной тонкой рубахе. – С такими руками ты годна только на то, чтобы лежать и не мешать мне спать.
Он подошел к походной постели, откинул тяжелое шерстяное одеяло и посмотрел на нее долгим, недвусмысленным взглядом.
– Иди сюда. Ночь будет морозной, а греть тебя, кроме меня, здесь некому.
Алейна поколебалась лишь секунду. Поднявшись с ящика, она подошла к кровати и легла у самой стены, укрывшись до подбородка. Когда тяжелое тело Костаса опустилось рядом, а его мощная рука по-хозяйски легла ей на талию, притягивая к раскаленному боку, она не стала вырываться.
Она уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах кожи, пороха и целебной мирры. Где-то там, за горами, ее ждало предательство и пепел сожженного дома. Но здесь, в железных тисках своего врага, принцесса Алейна впервые за долгие дни почувствовала, что эта война только что стала их общей тайной.
И они оба знали: обратно дороги уже не было.