Востряная принцесса в лапах Дикого.
Тени за брезентовой стеной
Ночь опустилась на лагерь тяжёлым, удушливым саваном, но принесла с собой не покой, а леденящую стужу. Горный ветер, пробивавшийся сквозь щели в полотне шатра, нес с собой сырость векового леса и запах близкого инея.
Алейна сидела на жестком деревянном сундуке, подтянув колени к груди и сжавшись в комок. Тонкие пальцы до побелевших костяшек впивались в жесткую, колючую шерсть армейского плаща Костаса, но тяжелая ткань не спасала от холода, который, казалось, проникал под кожу и вымораживал сами кости. Её миниатюрное тело била непрекращающаяся, мучительная дрожь. Роскошный бордовый бархат платья, расшитый золотыми узорами бакинских мастеров, здесь, на грязном дощатом полу вражеского шатра, выглядел насмешкой над её беспомощностью.
В палатке царил густой мрак, рассекаемый лишь тусклым алым отблеском тлеющих в железной жаровне углей. Воздух пах остывающим железом, ружейным маслом, горьким полынным табаком и мускусным, тревожным запахом самого Демаса, пропитавшим его плащ.
Сердце Алейны колотилось так бешено, словно стремилось пробить ребра. С каждым ударом в висках отдавалась паническая мысль: что, если это конец?
Она закусила припухшую нижнюю губу почти до крови, чувствуя солоноватый привкус. Разум рисовал чудовищные картины. Вокруг этой тонкой брезентовой стены спали и бодрствовали тысячи вооруженных мужчин. Греки и армяне — воины двух соединенных королевств, чьи земли веками пылали в огне беспощадной войны против её империи. Что будет, если они узнают, кто прячется в командном шатре? Что сделают озверевшие от крови наемники с дочерью хана, чье лицо знали даже на чужих монетах?
Они не пощадят её. Они разорвут ее на куски прямо здесь, втопчут в грязь ее гордость, отомстят за каждого павшего в предгорьях брата, а затем насадят ее голову на пику перед знаменами авангарда.
От этого видения к горлу подступила тошнота. А сам Костас? Зачем он спрятал её? Чтобы потешить свое тщеславие? Или просто ждет утра, когда прибудет верховное командование, чтобы продать дочь хана подороже, обменять ее на неприступные крепости Востока, а после бросить в сырой каземат?
«Я не должна бояться, – упрямо твердила себе Алейна, смаргивая обжигающие слезы бессилия. – Я кровь великого хана. Я не стану умолять».
Но тело предательски отказывалось подчиняться гордому духу. Зубы выбивали мелкую дробь, плечи сводило судорогой от холода и напряжения.
В паре шагов от нее на узкой солдатской койке лежал Костас Демас.
Он лежал на спине, прямо в одежде, закинув одну мощную руку за голову. Его широкая грудь мерно, глубоко вздымалась и опускалась. Спал ли он? Или просто делал вид, прислушиваясь к каждому ее судорожному вздоху, словно матерый волк, охраняющий загнанную в угол дичь? В его неподвижности чувствовалась скрытая, пугающая угроза.
Не выдержав оцепенения и желая хоть немного согреть затекшие, окоченевшие ноги, Алейна медленно поднялась. Колючий плащ волочился за ней следом, подметая доски. Каждый шаг давался с трудом — тонкие туфельки бесшумно ступали по полу, боясь издать малейший скрип.
Сама не понимая, что ее влечет, девушка осторожно подошла к койке грека.
Она замерла над ним, боясь дышать, и невольно опустила взгляд.
В призрачном свете догорающих углей черты лица Костаса казались еще более резкими, словно грубо высеченными из серого горного мрамора. Безжалостная линия плотно сжатых губ, выступающие, острые скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой — следом давнего перелома в рукопашной схватке. На левой щеке белел тонкий неровный шрам, уходивший под воротник расстегнутого кителя. Короткие светлые волосы разметались по подушке, лишая его привычного вида неумолимого командира, но даже во сне его брови оставались слегка сдвинуты к переносице.
Он был огромен. Его массивная, бугрящаяся литыми мышцами фигура занимала всю койку. Даже в состоянии видимого покоя от этого мужчины исходила концентрированная волна жара и подавляющей, звериной силы. Один взмах этой тяжелой руки мог сломать ей шею, как сухую ветку.
Алейна смотрела на него со странной смесью ужаса и запретного, гипнотического оцепенения. Сотни лощеных вельмож во дворце отца слагали стихи в честь ее красоты, падали ниц, стараясь поймать мимолетную улыбку, но ни один из них не вызывал в ее душе такой бури — леденящего страха, яростного неповиновения и... чего-то еще, темного и обжигающего, чему она не знала названия.
Внезапно ночную тишину за пределами шатра разорвал резкий звук.
Хруст сухой ветки. Совсем рядом. Прямо у задней стенки палатки, в каких-то двух метрах от того места, где она стояла.
Алейна вздрогнула всем телом, едва сдержав рвущийся из горла крик. Сердце оборвалось в пустоту, а затем заколотилось с такой силой, что в ушах зазвенело.
– Слышал? – глухой, сиплый шепот прозвучал на незнакомом гортанном наречии — смеси армянского и ломаного греческого. Тонкий брезент не скрадывал звуков. – Там, у командирского полога. Будто вздохнул кто.
– Ветер это, дурак, – отозвался второй голос, более хриплый и тяжелый. – Пошли отсюда. Если Дикий проснется и увидит, что мы шатаемся возле его шатра, он нам кишки выпустит до того, как мы успеем оправдаться. Ты же знаешь, он чужих за милю чует.
– Да плевать мне на его норов. Говорят, на тракте разбили восточную карету. Вдруг кто-то из их знати ушел в чащу? Если найдем лазутчика раньше него — офицеры отсыпят столько серебра, что до конца войны хватит в тавернах пить. Надо осмотреть периметр...
Тяжелые шаги кованых сапог зашуршали по сырой листве прямо за полотном. Тень одного из дозорных на мгновение легла на освещенный луной брезент, искажаясь и вытягиваясь в чудовищный силуэт с длинным копьем в руке.
Паника затопила сознание Алейны ледяной волной.
Они прямо здесь. В одном шаге. Стоит им откинуть край полога, заглянуть внутрь — и всё. Спасения не будет.
В этот краткий миг первобытного ужаса вся ее ханская гордость, весь вековой спесивый гонор рассыпались в прах. Она не думала о достоинстве, не думала о ненависти к вражескому королевству. Сработал слепой, животный инстинкт выживания, и единственной опорой, единственной крепостью в этом враждебном аду для нее внезапно стал тот самый человек, которого она должна была ненавидеть больше всех на свете.
Алейна бесшумно опустилась на колени прямо на холодный дощатый пол рядом с ложем Костаса.
Дрожащими пальцами она натянула плащ до самого подбородка, пытаясь буквально вжаться в дерево. Она скользнула в узкое пространство между краем его койки и холщовой перегородкой, спрятавшись за его массивной, широкой спиной. Принцесса сжалась в крошечный комок, уткнувшись лицом в складки овчины, чувствуя, как ткань впитывает ее прерывистое, горячее дыхание.
Она зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали цветные круги, и затаила дыхание, боясь выдать себя даже малейшим движением ресниц.
Шаги за стеной шатра остановились.
– Эй... глянь туда, в кусты, – прошептал первый дозорный. – Показалось, или там ветка качнулась?
– Пошли быстрее, проверь, пока патруль не сменился!
Звук сапог начал медленно удаляться, стихая во влажной ночной мгле.
Но Алейна не могла пошевелиться. Ее продолжало трясти, мышцы сковало судорогой от ледяного сквозняка, гулявшего по полу, и от пережитого ужаса. Она судорожно ловила ртом воздух, уткнувшись лбом в грубый деревянный каркас кровати, не в силах расцепить пальцы, намертво вцепившиеся в подол плаща.
Вдруг тяжелая тишина в палатке нарушилась.
– Ты собираешься дрожать всю ночь на полу, как брошенный щенок, или наконец вспомнишь, что в твоих жилах течет кровь правителей?
Низкий, хриплый со сна голос прозвучал прямо над ее головой. Он не был громким, но в ночном полумраке прогремел для Алейны, точно раскат грома.
Девушка замерла, медленно распахнув глаза.
Костас не спал. Он лежал на боку, повернувшись к ней лицом, подперев голову рукой, и в темноте на нее в упор смотрели два холодных, насмешливых темно-синих глаза. В их глубине плясали алые отблески тлеющих углей.
Он видел всё. Он слышал каждый ее шаг, видел, как она стояла над ним, видел, как в панике бросилась искать спасения у его ног.
Кровь мгновенно бросилась Алейне в лицо. Стыд и запоздалое осознание своего поступка обожгли щеки жарче любого огня. Она — дочь великого хана, чьи предки вели за собой стотысячные конные орды, — сидела на коленях в пыли, прячась за спиной греческого наемника, как нашкодившая служанка.
Она попыталась резко отстраниться, гордо выпрямить спину и подняться, но окоченевшие от холода ноги подвели ее. Судорога свела щиколотку, и Алейна тихо ойкнула, потеряв равновесие и едва не ударившись виском об угол оружейного ящика.
Прежде чем она успела упасть, сильная, жесткая рука в одно мгновение перехватила ее поперек талии.
Хватка Костаса была железной, но удивительно точной. Одним слитным, мощным движением, словно она ничего не весила, он оторвал девушку от ледяного пола и втащил на койку, бросив рядом с собой.
– Пусти! – испуганно и зло выдохнула Алейна, пытаясь оттолкнуться от него руками.
– Заткнись, – коротко и властно бросил он, нависая над ней. – Если ты сейчас же не прекратишь шуметь, я сам позову тех двоих обратно. Они как раз искали восточную добычу.
Его слова подействовали как ледяной душ. Алейна замерла, вжавшись затылком в жесткую подушку.
Они оказались непозволительно, опасно близко. Костас лежал рядом, удерживая ее за плечо, не позволяя отодвинуться к холодному краю. От него исходил такой нестерпимый, живой жар, что девушке на мгновение показалось, будто она оказалась возле раскаленной печи. Она чувствовала тяжелый запах его тела — терпкий аромат кожи, полыни, мужской силы и морозного воздуха.
Ее миниатюрная фигура буквально тонула в пространстве между его могучим торсом и деревянной стеной шатра.
– У тебя ледяные пальцы, – проговорил Демас, и в его низком голосе послышалось странное, глухое раздражение.
Он грубо, по-солдатски потянул тяжелый овчинный плащ вверх, накрывая их обоих до самого подбородка, и, не обращая внимания на ее возмущенный взгляд, прижал девушку к своей широкой, затянутой в плотное сукно груди.
– Что ты делаешь?! Не прикасайся ко мне! – прошипела Алейна, упираясь кулаками в его твердые, как камень, ребра. Ее темно-карие глаза сверкали яростным пламенем. – Я скорее замерзну насмерть, чем буду делить постель с врагом моего народа!
Костас даже не сдвинулся ни на миллиметр. Напротив, его тяжелая рука легла ей на талию поверх плаща, намертво прижимая хрупкое тело принцессы к себе, лишая малейшей возможности вырваться.
– Ты не замерзнешь насмерть, – холодно отозвался он прямо ей в лицо, обдавая нежную кожу щеки горячим дыханием. – Потому что мертвая ханская дочь мне ни к чему. А с бронхитом и лихорадкой ты не переживешь завтрашний переход через перевал. Так что прекрати брыкаться, девчонка. Я слишком устал, чтобы всю ночь слушать, как стучат твои зубы.
– Ты чудовище... безжалостный варвар, – выдохнула она, тяжело дыша. Ее пухлые губы дрожали, но уже не от холода, а от бешеного, обжигающего смятения, охватившего все ее существо.
– Я знаю, кто я, – в темноте блеснули его ровные белые зубы в хищной полуулыбке. – А вот ты, кажется, забыла. Пять минут назад этот «варвар» был единственным, за чьей спиной ты искала спасения от собственного страха.
Алейна закусила губу, чувствуя, как слезы бессилия снова подступают к глазам. Он бил точно в цель, безжалостно сдирая с нее остатки королевской спеси. Ей нечем было ответить. Она действительно искала у него защиты. И самое страшное заключалось в том, что прямо сейчас, прижатая к его горячему, несокрушимому телу под тяжелой шерстью плаща, она впервые за эту кошмарную ночь почувствовала, как отступает смертельный, сводящий с ума холод.
Тепло медленно разливалось по ее замерзшим конечностям. Дрожь постепенно утихала.
Она попыталась держать дистанцию, отстранить лицо, но койка была слишком узкой. Ее щека неизбежно коснулась жесткой ткани его кителя прямо над сердцем воина. Оно билось размеренно, мощно, уверенно — ритм спокойного, уверенного в себе хищника, который никого и ничего не боится в этом мире.
– Почему? – тихо, едва слышно прошептала Алейна в темноту, устав бороться с накатившей слабостью. Ее шоколадные волнистые волосы разметались по его плечу. – Почему ты не отдал меня им? Это положило бы конец войне. Твой король щедро наградил бы тебя.
Костас долго молчал. В тишине шатра слышался лишь вой ветра снаружи да тихое потрескивание последнего уголька в жаровне.
Его рука на ее талии чуть ослабила железную хватку, но не исчезла, словно удерживая ее на границе между явью и сном.
– Мой король далеко, – наконец глухо произнес Дикий, глядя куда-то поверх ее головы в темный потолок. – А эта война началась за сотни лет до моего рождения и вряд ли закончится с моей смертью. Но те, кто стрелял в твою охрану из засады... они служат не королям. Они служат хаосу. Тот, кто подставил тебя, хотел разжечь такую резню, в которой захлебнутся и твоя империя, и моя земля.
Алейна приподняла голову, заглядывая в его лицо.
– Ты знаешь, кто это был?
Костас опустил взгляд, встретившись с ее темными, широко распахнутыми глазами. В полумраке ее ангельское лицо казалось еще более трогательным и беззащитным, а густые длинные ресницы отбрасывали глубокие тени на бледные щеки. На мгновение в его жестком, ледяном взгляде промелькнуло нечто нечитаемое — тяжелое, глубокое, лишенное всякой насмешки.
– Скоро узнаю, – жестко отрезал он, возвращая себе привычный ледяной тон. – А теперь спи, принцесса. Завтра нам предстоит долгий путь. И если ты не наберешься сил, мне придется тащить тебя на себе через горы. А я не люблю лишний груз.
Он чуть прикрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.
Алейна затаила дыхание. Она должна была ненавидеть его. Должна была презирать каждое его слово, каждое прикосновение. Он был солдатом вражеской армии, псом, уничтожавшим ее народ.
Но усталость, пережитый шок и благословенное тепло, исходившее от его тела, взяли свое. Веки девушки отяжелели. Она медленно опустила голову обратно на его грудь, чувствуя под пальцами стальные мышцы грека. За пределами шатра бродили тысячи врагов, готовых растерзать ее на куски, в лесу рыскали таинственные убийцы, перебившие ее охрану, а ее прежняя беззаботная жизнь осталась далеко позади, сгорев дотла на лесной дороге.
Но здесь, в кольце рук самого опасного воина двух королевств, под защитой его звериного спокойствия, Алейна впервые за долгие часы смогла закрыть глаза.
Сон накрыл ее внезапно и тяжело. И последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в спасительное забытье, — это то, как большая, мозолистая ладонь Костаса осторожно, почти неосознанно коснулась ее шоколадных волос, убирая шелковистую прядь с ее лица.