Востряная принцесса в лапах Дикого.
Сталь и пепел
Сквозь плотные брезентовые стыки палатки пробивался белесый, мертвенный свет раннего утра. Лес снаружи еще тонул в густом тумане, но лагерь уже начинал оживать: где-то вдалеке пропел сигнальный рожок, послышался глухой топот десятков сапог, скрежет металла и отрывистые команды десятников, менявших караулы.
Алейна вынырнула из глубокого, вязкого сна рывком, словно провалилась в ледяную воду.
Первое, что она осознала — сокрушительную, незнакомую тяжесть. Поперек ее талии лежала массивная мужская рука, намертво прижимая девушку к широкой, каменной груди. Ее лицо уткнулось в воротник чужого суконного кителя, а нос щекотал резкий запах хвои, оружейного масла, терпкого полынного табака и чистого жара мужского тела.
Память вернулась мгновенно, безжалостно ударив по нервам.
Засада на тракте. Трупы верных стражей со стрелами в груди. Бегство сквозь морозную чащу. И это логово. Этот зверь, которого все в двух враждующих королевствах звали Диким.
Алейна замерла, боясь сделать даже вдох. Она лежала, свернувшись калачиком, полностью укрытая тяжелым овчинным плащом, а позади нее, упираясь коленом в край ее бедра, спал Костас Демас. Она чувствовала мерное, глубокое биение его сердца прямо под своей щекой. Ни один мужчина в жизни не прикасался к ней так. Даже венценосные женихи на приемах у хана не смели коснуться кончиков ее пальцев без позволения евнухов. А здесь, в полумраке вражеского шатра, она провела всю ночь в объятиях чудовища, чье имя на ее родине произносили с проклятиями.
Стыд и запоздалый гнев обрушились на нее с новой силой. Щеки девушки мгновенно вспыхнули алым.
Она осторожно, едва дыша, уперлась ладонями в его грудь, намереваясь бесшумно выскользнуть из этой удушающей, горячей ловушки. Сантиметр за сантиметром.
– Если ты продолжишь ерзать, принцесса, я решу, что тебе понравилось в моей постели.
Низкий, хриплый ото сна бас прогремел прямо над ее макушкой.
Алейна вздрогнула и резко задрала голову. Костас не спал. Его лицо было в считанных дюймах от ее лица. Острые черты, светлая суточная щетина на квадратной челюсти, растрепанные волосы цвета спелой пшеницы и эти глаза — темно-синие, глубокие и пугающе трезвые. В них не было и следа сонной мути. Этот человек проснулся задолго до нее и просто наблюдал.
– Пусти меня! – прошипела Алейна, яростно пытаясь сбросить его тяжелую руку. – Немедленно!
Костас не сдвинулся ни на миллиметр. Напротив, его пальцы чуть сжались на ее талии, вдавливая хрупкое тело в матрас с небрежной, подавляющей силой. На его тонких, жестких губах заиграла ленивая, издевательская усмешка.
– Какая спесь в такой ранний час, – протянул он, скользя взглядом по ее раскрасневшемуся лицу, вздернутому носику и пухлым губам, которые она гневно поджала. – А еще пару часов назад ты прижималась ко мне так, словно я твой единственный спаситель от ночных кошмаров.
– Я замерзала! – выплюнула она, сверкая темными, как смоль, глазами. – И если бы не твои проклятые солдаты за стеной, я бы и на милю не подошла к такому варвару, как ты!
– Однако ты здесь, – хмыкнул грек.
Он наконец разжал пальцы и легко, одним плавным движением поднялся с койки. Овчинный плащ соскользнул, и холодный воздух шатра тут же обжег плечи Алейны, заставив ее поежиться.
Костас возвышался посреди палатки, потягиваясь, словно сытый хищник. Его могучая спина, обтянутая тонким нательным полотном, бугрилась узлами литых мышц; широкие плечи заслонили скудный утренний свет. Он застегнул тяжелый офицерский ремень с пряжкой в виде спартанского щита, проверил кинжал в ножнах на бедре и только потом снова повернулся к ней.
Его взгляд мгновенно стал холодным и деловым. Насмешка испарилась, уступив место расчетливой жесткости командира.
– Поднимайся. Хватит валяться. Скоро лагерь встанет на уши.
Алейна села на краю койки, судорожно одергивая подол платья. Дорогой бордовый бархат помялся, золотые нити на рукавах кое-где истрепались о деревянный настил, но наряд все еще кричал о ее высоком происхождении. В этих походных условиях она выглядела как редкая экзотическая птица, случайно залетевшая на скотобойню.
– Что ты намерен делать? – спросила она, стараясь, чтобы ее мелодичный голос звучал как можно тверже. Гордость была единственным оружием, которое у нее осталось. – Держать меня здесь вечно ты не сможешь.
– Ты на удивление догадлива для изнеженной ханской дочки, – сухо отозвался Костас.
Он подошел к дальнему сундуку, откинул тяжелую кованую крышку и принялся грубо перерывать сложенные там вещи. Металл звякал о металл. Спустя мгновение он выпрямился, держа в руках стопку грубой темно-серой ткани и пару потертых кожаных сапог с короткими голенищами.
Не церемонясь, он швырнул эту охапку прямо ей на колени.
– Надевай.
Алейна с недоумением и брезгливостью посмотрела на ворох солдатской одежды. Простая льняная рубаха цвета некрашеного полотна, серые суконные штаны греческого пехотинца и короткая кожаная безрукавка, пахнущая дегтем.
– Что это? – нахмурилась она.
– Это твой единственный шанс выйти из этой палатки живой, – отрезал Костас, наливая себе из кувшина ледяной воды в оловянную кружку и выпивая залпом. – Твое платье видно за версту. Золото, шелка, рубины на корсете. Стоит тебе сделать три шага по лагерю, и даже самый тупой армянский ополченец поймет, что ты не местная девка из обоза. Снимай это тряпье.
Алейна задохнулась от возмущения. Ее щеки запылали еще ярче.
– Я не стану надевать обноски твоих псов! Я дочь верховного хана Азербайджана! Мой род правит землями, которые твои предки не могли покорить веками!
Костас медленно поставил кружку на стол. Глухой стук о дерево прозвучал как выстрел.
Он шагнул к ней. Один шаг, второй. Его массивная фигура нависла над девушкой, вытесняя весь воздух из пространства между ними. В темно-синих глазах зажглись опасные, леденящие искры.
– Мне плевать на твоих предков, принцесса. Они далеко. А здесь, на этой земле, командую я. Твой отец не придет за тобой в эту секунду. Твои верные слуги гниют в придорожной канаве. И если ты сейчас же не снимешь с себя это чертово придворное платье, я лично срежу его с тебя ножом.
Он положил тяжелую ладонь на рукоять кинжала у пояса.
Алейна сжалась, отпрянув назад. В его голосе не было пустой бравады — этот человек не угрожал, он констатировал факт. Он действительно сделает это. Беспощадный, дикий солдат, не знающий жалости ни к врагам, ни к женщинам.
– Отвернись, – процедила она сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.
– Больно надо разглядывать тощую восточную девчонку, – бросил Демас, но все же повернулся к ней спиной, сложив руки на груди и уставившись на карту на столе. – У тебя две минуты. Если не успеешь — сам помогу.
– Ненавижу тебя, – прошептала Алейна с такой искренней яростью, что ее голос задрожал.
Она торопливо, путаясь непослушными пальцами в шелковых шнурах, принялась расстегивать сложный корсет платья. Ткань соскользнула с плеч, обнажая нежную, алебастровую кожу, шею и изящные ключицы. Ей казалось, что чужой взгляд прожигает ее спину даже сквозь воздух, хотя Костас стоял неподвижно, изучая пометки на пергаменте.
Тяжелый бархат с глухим шорохом упал к ее ногам.
Солдатская рубаха оказалась колючей, грубой и непомерно широкой. Рукава свисали далеко за кончики пальцев, а вырез обнажал слишком много ключиц. Штаны пришлось подвязать куском веревки, которую Костас бросил вместе с одеждой, чтобы они не спадали с ее тонкой, осиной талии. Натянув сапоги, которые были ей велики как минимум на два размера, Алейна почувствовала себя не просто униженной — растоптанной.
Вся ее красота, ее ангельский облик, сводивший с ума восточных эмиров, исчез под бесформенным серым сукном.
– Я закончила, – глухо произнесла она, глядя в пол.
Костас обернулся. Его цепкий, оценивающий взгляд скользнул по ее фигуре снизу вверх. На мгновение его брови дрогнули, но лицо осталось непроницаемым.
– Сойдет для обозного мальчишки, – сухо прокомментировал он. – Но этого мало.
Он подошел к ней вплотную. Алейна инстинктивно вскинула голову, готовясь защищаться, но Демас даже не обратил внимания на ее воинственную позу. Его пальцы — грубые, мозолистые, пахнущие железом — без предупреждения вплелись в ее густые, волнистые шоколадные волосы.
– Что ты... пусти!
– Заткнись и стой смирно, – рыкнул он, не обращая внимания на ее сопротивление.
С удивительной для таких огромных рук сноровкой он быстро и жестко скрутил ее роскошные локоны в тугой узел на затылке. Алейна зашипела от боли, когда он затянул пряди кожаным шнурком, лишая ее привычной шелковистой гривы. Затем он схватил со стола простую солдатскую шерстяную шапку и с силой натянул ей на голову, пряча выбившиеся волоски под темную ткань и надвигая край почти до самых аккуратных бровей.
Но даже под бесформенной шапкой ее лицо оставалось катастрофой.
Слишком нежное. Слишком безупречное. Мягкие, алебастровые щеки, на которых не было ни единого изъяна, густые ресницы, трепещущие, словно крылья черных бабочек, пухлые, чувственные губы цвета спелой вишни и огромные темные глаза, полные дикого, несгибаемого огня. Она выглядела как переодетый принц из древней легенды, но никак не солдат.
Костас выругался сквозь зубы на греческом.
– Твое лицо слишком дорого стоит, принцесса. Оно кричит о золотых дворцах.
Он повернулся к железной жаровне, где с ночи остался холодный серый пепел и черные угли. Опустив широкую ладонь в сажу, он зачерпнул горсть пепла и растёр его между пальцами.
Алейна поняла его намерение на секунду раньше, чем он шагнул к ней.
– Нет! – вскрикнула она, отступая на шаг и выставляя руки вперед. – Не смей! Не трогай меня!
– Я сказал — стой, – его голос стал жестким, как удар молота.
Он перехватил ее запястья одной рукой, сжав их железным кольцом, и притянул девушку к себе вплотную. Второй рукой, перепачканной в черной золе и пепле, он безжалостно провел по ее нежной, бархатистой щеке.
Алейна зажмурилась, стиснув зубы от омерзения и унижения. Холодная, маслянистая грязь коснулась ее кожи, пачкая лоб, размазываясь по аккуратному, чуть вздернутому носику, стирая безупречную белизну ее лица. Его шершавые, загрубевшие подушечки пальцев скользнули по ее скуле, затем коснулись уголка губ, оставляя темные, грязные полосы.
Она тяжело дышала, чувствуя его дыхание на своих веках. Их тела снова были прижаты друг к другу, и сквозь тонкую солдатскую рубаху Алейна ощущала каждую стальную мышцу его груди.
– Открой глаза, – тихо, почти гипнотически приказал Костас.
Она подчинилась, распахнув темные омуты, полные горьких, невыплаканных слез ярости.
– Ты заплатишь за каждую каплю этой грязи, – прошептала она, и голос ее звенел от яда. – Клянусь кровью моего отца, ты пожалеешь, что не убил меня вчера.
Костас не ответил. Он смотрел на нее сверху вниз, и на мгновение в глубине его синих глаз промелькнуло нечто странное. Напряжение между ними стало почти осязаемым, густым и давящим. Его большой палец, испачканный в саже, невольно задержался на ее нижней губе, слегка огладив мягкую плоть.
– Посмотрим, – глухо произнес он, резко отпуская ее руки и отступая назад. – Теперь ты похожа на зачуханного греческого оруженосца. Держи язык за зубами, смотри в землю и не вздумай подавать голос. Для всех ты — немой мальчишка, которого я подобрал на тракте.
Не успела Алейна ответить, как тяжелый брезентовый полог шатра с шумом распахнулся.
– Командир Демас!
В палатку быстрым, чеканным шагом вошел высокий офицер в позолоченном нагруднике поверх синего мундира — капитан греческой гвардии. На его поясе висел длинный меч, а на лице читалась смесь глубокого почтения и тревоги.
Алейна мгновенно отшатнулась в тень, за широкую спину Костаса, низко опустив голову и натянув край шерстяной шапки на самые глаза. Сердце снова заколотилось о ребра с безумной скоростью.
Костас даже не вздрогнул. Он лениво повернулся к вошедшему, заслоняя девушку своим массивным телом, словно живой стеной.
– Я не давал разрешения входить, капитан Никандрос, – ледяным тоном произнес Дикий. В его голосе не было и намека на волнение, лишь тяжелая командирская угроза.
Офицер заметно стушевался, на мгновение замявшись на пороге.
– Прошу прощения, командир, – быстро заговорил он, приложив кулак к груди в воинском приветствии. – Дело неотложное. Разведка вернулась со старого тракта. То, о чем шептались ночью дозорные... подтвердилось.
Костас скрестил руки на груди, слегка прищурив синие глаза.
– И что там?
– Бронированный автомобиль с гербами восточного хана, – выпалил капитан, и в его голосе прозвучало неприкрытое волнение. – Трое личных гвардейцев убиты на месте. Но самое главное... стрелы. Это не армейские наконечники, сэр. Чёрное вороненое железо, зазубренные наконечники горцев-наемников. «Черные вороны».
Алейна за спиной Костаса едва заметно вздрогнула. «Черные вороны»... Самый беспощадный клан наемных убийц на Кавказе. Они не служили ни грекам, ни армянам, ни ее отцу. Они брали золото только за одну работу — заказные казни знати. Но кто мог нанять их против нее?
– Продолжай, – приказал Костас.
– В машине были следы высокородной женщины, – Никандрос понизил голос до заговорщицкого шепота. – Дорогие восточные благовония, обрывки шелка. Но тела нет. Тот, кто напал на кортеж, перебил охрану, но девчонку не тронул. Следы тонких туфель вели в сторону наших передовых линий, а потом затерялись на камнях. Полковник Варис в ярости. Он считает, что в нашем секторе бродит ханская дочь или ценная заложница. Приказано прочесать каждый квадратный метр лагеря, досмотреть все повозки и обозы!
В шатре повисла густая, звенящая тишина.
Алейна почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Если начнется поголовный досмотр... Если они перевернут лагерь... Ее поймают в первые же полчаса. Никакая зола и мужские штаны не скроют ее, если солдаты начнут проверять лица.
Костас стоял неподвижно, глядя прямо в глаза подчиненному. Его челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки.
– Передай полковнику Варису, – заговорил Демас, и его голос звучал так спокойно и уверенно, словно он обсуждал погоду, – что мой сектор чист. Если бы ханская сука подошла к моим палаткам, ее голова уже торчала бы на воротах лагеря.
Капитан нервно сглотнул под его тяжелым взглядом.
– Но сэр... приказ генерального штаба...
– Мое подразделение подчиняется королю, а не штабным крысам Вариса, – жестко отрезал Костас, сделав полшага вперед. Капитан невольно отступил к выходу. – Скажи полковнику, что я лично беру авангард и ухожу на разведку ущелья. Если беглянка в лесу — я найду ее раньше, чем его неповоротливые пехотинцы натянут сапоги. Свободен.
Никандрос бросил быстрый, подозрительный взгляд через плечо командира, заметив стоявшую в тени невысокую щуплую фигуру в грязной безрукавке и надвинутой на лоб шапке. Алейна замерла, вперив взгляд в дощатый пол, боясь моргнуть.
– А это кто? – спросил офицер, нахмурившись.
– Мой новый конюший, – не моргнув глазом, соврал Костас. Голос его источал неприкрытую угрозу. – У тебя есть вопросы к моим слугам, капитан?
– Никак нет, сэр! – поспешно вытянулся Никандрос, поняв, что ступил на опасную территорию. – Передам ваш ответ полковнику. Выдвигаемся через час.
Офицер четко развернулся на каблуках и выскочил из палатки, опустив брезентовый полог.
Как только звук его шагов затих, Алейна судорожно выдохнула, чувствуя, как подгибаются колени. Она едва не осела на пол, но вовремя ухватилась за край деревянного стола.
Костас резко развернулся к ней.
Его лицо было темнее грозовой тучи. Он в два шага преодолел расстояние между ними, схватил ее за подбородок, заставляя поднять лицо, и впился взглядом в ее глаза.
– Ты слышала? – низко прорычал он. – «Черные вороны». Это не мои люди убили твою охрану. И не армянские стрелки. Твой собственный кортеж вели на убой. Тот, кто нанял этих псов, знал твой точный маршрут. Тебя не просто хотели убрать — тебя выгнали прямо под мечи греческой армии. Чтобы твоя смерть в нашем лагере развязала священную войну до последнего камня.
Слова Костаса ударили ее больнее, чем любой клинок.
Предательство. В окружении ее отца. Среди тех вельмож, которые клялись ей в преданности, целовали подол ее платья и осыпали жемчугом. Кто-то из них продал ее жизнь наемникам. Кто-то спланировал этот кошмар, зная, что ярость хана после гибели любимой дочери сотрет границы и зальет кровью весь континент.
– Это... невозможно, – прошептала Алейна, и голос ее сорвался. В глазах заблестели настоящие, горькие слезы. – Мой отец... они не посмели бы...
– Твой отец стареет, принцесса, – безжалостно отрезал Демас. – А шакалы всегда чуют слабину первыми.
Он отпустил ее подбородок и подошел к оружейной стойке, сорвав оттуда тяжелый короткий меч в потертых ножнах и закрепив его за спиной.
– У нас нет часа. Варис не поверит моим словам до конца. Скоро сюда явятся его ищейки, и тогда даже я не смогу тебя прикрыть, не начав резню среди своих.
– Куда мы пойдем? – спросила она, впервые не пытаясь спорить, понимая, что ее прежний мир рухнул окончательно. Возвращаться назад было некуда — там ждали предатели. Оставаться здесь — верная смерть.
Костас подошел к выходу из шатра, приподнял край полога, оглядывая лагерь, и оглянулся на нее через плечо. Светлые волосы растрепались на ветру, в синих глазах горел холодный, хищный огонь воина, готового к броску.
– В горы, – ответил он. – Через перевал, в нейтральные земли. Ты пойдешь со мной, принцесса. И будешь держаться за мою спину так крепко, словно от этого зависит твое дыхание. Потому что теперь твоя жизнь принадлежит мне. И я намерен узнать, кто дергает за нити в этой проклятой войне.
Он протянул ей руку — огромную, затянутую в черную боевую перчатку.
Алейна посмотрела на эту руку. Символ врага. Человек, которого она должна была ненавидеть до последнего вздоха. Но сейчас, глядя в его непоколебимое, жесткое лицо, она поняла, что этот свирепый варвар — единственный во всем безумном мире, кто не предал ее.
Сжав челюсти и вздернув испачканный в золе подбородок, принцесса Востока сделала шаг вперед и вложила свои тонкие пальцы в его стальную ладонь.