Востряная принцесса в лапах Дикого.
Сквозь строй волков
Выход из палатки ощущался как шаг с обрыва в ледяную стремнину.
Едва Костас откинул тяжелый брезентовый полог, в лицо Алейне ударил промозглый утренний туман, пропитанный гарью костров, запахом сырого дерева, конского навоза и дешевого кислого табака. Лагерь гудел, точно разворошенный улей. Ночной покой сменился суматошной армейской рутиной: звенели подковы по каменистой тропе, гремели котлы походных кухонь, сотни грубых голосов перекрикивались сквозь сизую дымку, возвещая о начале нового дня.
Алейна инстинктивно втянула голову в плечи.
Она послушно опустила взгляд в мерзлую, истоптанную тысячами сапог землю, не смея поднять глаз. Ее пальцы, утопавшие в широкой кожаной перчатке Костаса, судорожно сжались, впиваясь в его жесткую ладонь в ответном, почти отчаянном жесте. Страх перед разоблачением оказался сильнее врожденного высокомерия. Она прижалась к его широкой спине так близко, что чувствовала тепло его тела сквозь плотное солдатское сукно и тяжелую рукоять короткого меча, мерно бившегося о его бедро при каждом шаге.
Костас шел не торопясь, широким, уверенным шагом хищника, обходящего свои владения. Казалось, присутствие хрупкой фигуры за спиной нисколько его не стесняло, однако его пальцы держали ее руку намертво, словно стальной замок, не позволяя отстать ни на дюйм.
Алейна до боли стиснула губы.
Под шерстяной солдатской шапкой, натянутой до самых бровей, пылал лоб. Ее сапоги — грубые, тяжелые, на два размера больше, чем требовалось, — нелепо шаркали по камням. Каждые несколько шагов она спотыкалась о выступающие корни, едва удерживая равновесие только благодаря железной хватке Демаса.
Боже, как она выглядела? Мысль об этом жгла сознание ядовитым стыдом.
Еще вчера вечером она была великой принцессой, недосягаемым ангелом Востока, живым воплощением роскоши и грации. Мужчины слагали поэмы о шелке ее шоколадных волос, драгоценные камни бледнели рядом с сиянием ее кожи, а величайшие визири склоняли головы, лишь бы вдохнуть аромат ее розового масла. А теперь?
Она была одета в вонючее тряпье рядового пехотинца. Мешковатые серые штаны болтались на тонких бедрах, подвязанные куском пеньковой веревки, холщовая рубаха колола нежное тело, а лицо... О, аллах, ее лицо!
Костас собственноручно измазал ее щеки, нос и лоб черной золой и жирным пеплом из жаровни. Она чувствовала эту маслянистую грязь на своей коже. Алейна с ужасом представляла собственное отражение: чумазый, нескладный мальчишка-слуга, оборванец, путающийся под ногами у грозного греческого командира.
И самое невыносимое — *он* это видел. Этот светловолосый варвар с насмешливыми синими глазами видел ее в таком позоре. Он держал ее за руку, вел за собой, как пойманную бродячую собаку, прекрасно зная, кем она была всего несколько часов назад.
– Эй, командир Демас! – раздался хриплый окрик слева, заставив Алейну вздрогнуть и еще сильнее вжать голову в плечи.
Возле коновязи группа греческих пехотинцев чистила скребницами боевых коней. Один из них, коренастый бородач со шрамом через все плечо, оперся на деревянную перекладину и осклабился, обнажая щербатые зубы.
– Никак сам Дикий решил обзавестись личным пажом? – крикнул он на грубом солдатском наречии, с ног до головы оглядывая маленькую фигуру за спиной Костаса. – Где ты откопал этого цыпленка? У него же сапоги больше, чем его задница! Споткнется на первом же привале — нос расквасит!
Вокруг раздался одобрительный, гортанный гогот других солдат.
– Гляньте на него, – подхватил второй, армянский наемник в тяжелом стеганом доспехе, вытиравший окровавленный точильный брусок. – Худющий, бледный, будто из монастыря сбежал. Командир, отдай его на кухню, поварам дрова таскать! Хоть какая-то польза от сосунка будет.
– На кухне его сожрут вместе с потрохами, – заржал бородач. – Слишком уж он смазлив для полевой службы, даже из-под сажи видно! Смотри, Демас, как бы в темноте твои же часовые не перепутали его с девкой!
Кровь прилила к щекам Алейны с такой силой, что в ушах зашумело. Сердце готово было разорваться от гремучей смеси дикого, парализующего страха и удушающей ярости. Они обсуждали ее! Ее — дочь повелителя семи провинций! Эти немытые, пахнущие перегаром наемники смеялись над ней, принимая за слабоумного мальчика! Ей хотелось выпрямиться, сорвать эту проклятую шапку, плюнуть им в лица и закричать, что одно ее слово сотрет их деревни с лица земли...
Но железная хватка Костаса на ее пальцах внезапно усилилась. Он сжал ее ладонь так крепко, что тонкие косточки жалобно хрустнули, возвращая принцессу к суровой реальности.
«Молчи», – читалось в этом безмолвном, болезненном жесте.
Костас даже не замедлил шага. Он лишь слегка повернул голову в сторону гогочущих солдат, и его темно-синие глаза сверкнули из-под светлых бровей таким леденящим, смертоносным холодом, что смех у коновязи мгновенно захлебнулся.
– Если я услышу еще хоть одно слово из ваших глоток, – произнес Демас негромко, но его низкий голос легко перекрыл шум лагеря, отдаваясь металлом в воздухе, – я заставлю вас жрать эти скребницы до самого полудня. А потом отправлю чистить нужники авангарда. Своими языками.
Бородатый солдат мгновенно побледнел, втянул голову и торопливо отвел взгляд, судорожно впившись руками в лошадиный бок. Наемники моментально замолчали, торопливо делая вид, что заняты снаряжением. Никто в здравом уме не смел перечить Дикому, когда в его голосе звенела эта тихая, зверская интонация.
Алейна затаила дыхание, чувствуя, как мелко дрожат ее колени.
Они миновали центральную линию палаток, оставив позади склады с боеприпасами и оружейные мастерские. Впереди показалась граница лагеря — частокол из заостренных бревен и дозорные вышки, за которыми начинался крутой подъем в предгорья, поросшие вековыми соснами и колючим кустарником.
– Стоять! Кто идет? – у самого выхода их перегородили двое караульных в тяжелых шлемах, скрестив копья.
– Ослепли, щенки? – холодно бросил Костас, даже не остановившись.
Один из дозорных, молодой парень с испуганными глазами, тут же опустил копье, узнав командира:
– Прощения просим, командир Демас! Приказ полковника Вариса... никого не выпускать без особого распоряжения. Ищут шпионов с разбитого кортежа.
– Полковник Варис знает, куда я иду, – отрезал Дикий, нависая над караульными всей своей монументальной фигурой. – Я иду в северное ущелье брать след тех, кто устроил засаду. Если хотите встать у меня на пути — дерзайте. Но сначала напишите письма матерям.
Караульные нервно переглянулись. Второй солдат бросил быстрый, подозрительный взгляд на Алейну, которая стояла позади Костаса, низко опустив голову и спрятав подбородок в воротник грубой безрукавки. Из-под шапки виднелись лишь перепачканные пеплом щеки да длинные ресницы, устремленные в сырую землю.
– А этот... с вами? – неуверенно спросил солдат.
– Он несет мои запасные стрелы и воду, – жестко ответил Костас, шагнув вперед и буквально оттесняя караульного плечом. – Открыть ворота. Живо.
Створки частокола со скрипом разошлись. Костас дернул Алейну за руку, увлекая за собой, и они наконец покинули пределы лагеря, ступив на узкую, каменистую тропу, уходившую вверх, в густой, окутанный туманом лес.
Они шли молча еще около двадцати минут.
Подъем становился все круче. Дыхание Алейны сбилось, тяжелые солдатские сапоги натирали нежную кожу щиколоток до крови, но она упрямо переставляла ноги, закусив губу и не позволяя себе ни единой жалобы. Вековые ели смыкались над их головами, закрывая серое небо. Шум лагеря постепенно затих вдали, сменившись шумом ветра в кронах да шелестом осыпающихся из-под подошв камней.
Наконец тропа нырнула под нависший каменный козырек — узкую расщелину между двумя гигантскими гранитными валунами, надежно скрытую от посторонних глаз густым можжевельником.
Здесь они были совершенно одни.
Костас резко остановился и разжал пальцы, отпуская ее руку.
– Привал. Две минуты, – бросил он, поворачиваясь к ней спиной и осматривая склон внизу сквозь ветви.
Оставшись без его железной опоры, Алейна едва не осела на холодный камень. Но слабость длилась лишь долю секунды. Стоило спасительному страху перед солдатами отступить, как наружу с чудовищной силой вырвалось все то, что она подавляла в себе последние полчаса. Вся униженная гордость, вся ярость и злость на этот проклятый мир вспыхнули в ее груди всепоглощающим пожаром.
– Ненавижу тебя! – выдохнула она, срывая с головы колючую шерстяную шапку и с яростью швыряя ее прямо в широкую спину грека.
Шапка глухо ударилась о его китель и упала в грязь. Пышные, густые волны шоколадных волос рассыпались по плечам девушки, обрамляя перепачканное сажей, но все равно ослепительно прекрасное лицо.
Костас медленно, с ленивой неторопливостью обернулся. Его бровь поползла вверх.
– Ожила, значит? – насмешливо протянул он. – А в лагере дрожала так, будто у тебя кости из льда сделаны.
– Ты сделал это специально! – выпалила Алейна, делая к нему шаг и сжимая маленькие кулаки. Ее темные глаза сверкали так яростно, что, казалось, могли прожечь металл его доспехов. – Ты намеренно выставил меня на посмешище перед своими псами! Личный паж?! Оборванец?! Смазливый мальчишка?! Ты слышал, что они говорили?! Они насмехались надо мной! Надо мной!
– Я слышал только то, что ты осталась жива, – холодно парировал Костас, скрестив руки на груди и глядя на нее сверху вниз, как на расшумевшегося ребенка. – Если бы они догадались, кто ты, они бы не шутили. Они бы перерезали мне горло, чтобы добраться до тебя, а потом пустили по кругу весь твой «великий ханский род». Так что скажи спасибо за эту грязь на своей мордашке.
– Я никогда не скажу тебе спасибо, варвар! – вскрикнула принцесса, задыхаясь от гнева. – Ты испачкал меня пеплом, одел в эти отвратительные, вонючие обноски! Мои ноги стерты в кровь! Эти сапоги весят больше, чем вся моя одежда во дворце! Ты обращаешься со мной как со скотом!
– Потому что ты и ведешь себя как глупая скотина, – отрезал Дикий, сделав шаг вперед и мгновенно сокращая разделявшее их расстояние.
Его внезапная близость заставила Алейну осечься, но она упрямо вздернула испачканный в саже подбородок, не отступая ни на дюйм. Их разделяли считанные сантиметры. Она видела каждую трещинку на его обветренных губах, чувствовала жар, исходивший от его мощного тела, и ловила на себе его тяжелый, давящий взгляд.
– Ты на войне, принцесса, – заговорил он низким, вибрирующим шепотом, от которого по ее спине пробежали мурашки. – Здесь нет твоих служанок с розовой водой и шелковыми простынями. Здесь нет вельмож, которые падают на колени перед твоими капризами. Здесь есть только скалы, холод и сотни людей, которые мечтают увидеть твой труп. Если для того, чтобы довести тебя живой до перевала, мне придется вывалять тебя в навозе с ног до головы — я сделаю это не колеблясь.
– Лучше убей меня сразу, – процедила она сквозь зубы, сверкая глазами прямо ему в лицо. – Потому что я не стану твоим послушным щенком. Ты силой заставил меня молчать там, среди твоих солдат. Но здесь ты не заставишь меня склонить голову. Ты можешь быть непобедимым воином для своих трусливых королей, но для меня ты навсегда останешься диким зверем без чести и благородства.
На лице Костаса не дрогнул ни один мускул, но в глубине темно-синих глаз вспыхнуло опасное, темное пламя.
Медленно, пугающе плавно он протянул руку. Алейна дернулась, желая уклониться, но он оказался быстрее: его пальцы в жесткой кожаной перчатке сомкнулись вокруг ее тонкой шеи. Не сжимая дыхало, но обозначая абсолютную, непререкаемую власть.
Принцесса замерла. Сердце испуганно пропустило удар, но ее взгляд остался дерзким, пылающим непокорностью.
– Ты слишком много говоришь для девчонки, чья жизнь висит на волоске, – тихо проговорил Костас, наклоняясь к ней так близко, что его дыхание обожгло ее припухшие, дрожащие губы. – Капризная, избалованная кукла. Твой отец вырастил ядовитую змею. Но знаешь что, маленькая принцесса?
Его большой палец в перчатке медленно поднялся от ее шеи и с легким нажимом провел по ее нижней губе, стирая полоску пепла и обнажая естественный, алый цвет нежной кожи.
– Твой яд меня не берет, – закончил он с кривой, хищной полуулыбкой. – Мне приходилось ломать хребты врагам покрепче тебя. Так что прибереги свой ядовитый язык для тех, кто попытается напасть на нас на перевале.
– Я скорее помогу им перерезать тебе горло, – прошептала Алейна, глядя прямо в его бездонные синие глаза, чувствуя, как внутри все сжимается от странного, гипнотического жара, разливавшегося по венам вопреки ее воле.
– Попробуй, – хмыкнул Дикий.
Он резко разжал пальцы и отступил на шаг, словно потеряв к ней всякий интерес. Нагнувшись, он поднял из грязи брошенную шапку, грубо стряхнул с нее хвою и сунул девушке прямо в грудь.
– Надевай. И спрячь волосы. Мы выходим из зоны видимости лагеря, но впереди начинаются охотничьи угодья «Черных воронов». Если снайпер на перевале увидит блеск твоих шелков, стрела прилетит тебе прямо между этих красивых глаз до того, как ты успеешь изрыгнуть очередное проклятие в мой адрес.
Алейна схватила шапку, судорожно вздохнув. Пальцы мелко дрожали от пережитого напряжения. Она ненавидела его. Ненавидела так сильно, что зубы сводило судорогой. Но в то же время, глядя на то, как уверенно и спокойно он проверяет крепление меча за спиной, она понимала: этот невыносимый, грубый варвар был единственной стеной, отделявшей ее от безжалостных стрел неизвестных убийц.
Сжав челюсти так, что заболели скулы, Алейна снова закрутила непокорные шоколадные локоны в тугой узел и натянула шапку на голову, пряча свое лицо от мира.
– Я готова, – бросила она сухо, стараясь придать голосу максимум холода. – Веди, наемный пес.
Костас оглянулся на нее через плечо. В его взгляде мелькнула едва заметная, одобрительная искра, которую он тут же скрыл за привычной маской суровости.
– Держись на расстоянии вытянутой руки, принцесса, – скомандовал он, разворачиваясь к крутому каменистому подъему. – И если начнешь отставать — привяжу к поясу и потащу волоком.
Он шагнул на тропу, растворяясь в белесой пелене горного тумана. Алейна, с трудом переставляя ноющие от усталости ноги в чужих тяжелых сапогах, поспешила следом за его широкой, надежной тенью, навстречу неизвестности, которая ждала их среди холодных кавказских скал.