← Назад к обзору

Врач - Рубинштейн

Анатомия принуждения

Утро началось не с мягкого света, а с вязкого, липкого дурмана. Лили открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой боли, прошившей виски. Потолок палаты, обычно стерильно-белый, казался грязно-серым и медленно вращался, словно комната плыла по мутной реке.

Едва она попыталась приподняться на локтях, как к горлу подкатил тяжелый, горячий ком. Лили едва успела свеситься с кровати: желудок, пустой и спазмированный, мучительно сжался. Её рвало желчью и вчерашним питательным коктейлем, который Вениамин Самуилович заставил её выпить. Тело содрогалось в конвульсиях, руки бессильно скользили по холодному линолеуму, а в ушах стоял гул, похожий на шум далекого поезда.

Когда приступ закончился, она осталась лежать на полу, прижавшись щекой к прохладному покрытию. Дыхание было прерывистым и горьким. Весь мир сузился до этой боли и дрожи в пальцах, которую невозможно было унять.

Дверь скрипнула. Вошла медсестра с подносом. Запах овсяной каши, обычно нейтральный, сейчас показался Лили невыносимым, почти ядовитым.

– Вставай, Лилия, – буднично произнесла женщина, ставя поднос на тумбочку. – Завтрак. Вениамин Самуилович ждет отчет о твоем аппетите.

– Пожалуйста... – прохрипела Лили, с трудом забираясь обратно на кровать и сворачиваясь калачиком. – Пожалуйста, не говорите ему. Скажите, что я съела... хоть немного. Мне очень плохо. Меня рвет, голова... всё кружится.

Медсестра посмотрела на бледное, осунувшееся лицо девушки, на следы рвоты на полу, но её взгляд остался профессионально-холодным. В этой больнице жалость была дефицитным товаром, а инструкции Рубинштейна — законом.

– Я запишу всё как есть, – отрезала она. – Врач сам решит, что с тобой делать.

Она вышла, и Лили закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Она знала, что это значит. Каждое её недомогание Вениамин Самуилович воспринимал как личный вызов своей системе. Для него не существовало просто «плохо», существовало лишь «недостаточное старание пациента».

Прошло не больше десяти минут. Лили лежала, уткнувшись носом в костлявое колено, когда тяжелые, размеренные шаги раздались в коридоре. Сердце испуганно екнуло. Дверь распахнулась, и в палату вошел Рубинштейн. Один. Без санитаров, что было еще более пугающим.

Он остановился посреди комнаты, заложив руки за спину. Его белый халат казался ослепительным в утреннем свете, а очки поблескивали, скрывая выражение глаз. Он молчал, изучая обстановку: нетронутый завтрак, пятна на полу, дрожащую фигуру на кровати.

– Вениамин Самуилович... – Лили заговорила первой, её голос сорвался на шепот. – Мне правда плохо. Меня тошнило... я не капризничаю, честное слово. Голова так кружится, я не могу даже сидеть.

Рубинштейн медленно подошел к кровати. Он не сел, как вчера, а остался стоять, возвышаясь над ней, словно карающая тень.

– Лилия, – его голос был тихим, но в нем вибрировала опасная сталь. – Я разочарован. Мы вчера так многого достигли. Я думал, ты начала понимать правила игры. А сегодня я вижу лишь жалкую попытку саботажа.

– Это не саботаж! – Она приподняла голову, глядя на него с отчаянием. – Посмотрите на меня, меня трясет! Я не могу есть, когда меня рвет!

– Твоя тошнота — это психосоматическая реакция на попытку установить контроль, – он поправил очки, и его взгляд стал колючим. – Твой мозг отвергает пищу, потому что пища — это символ моего влияния. Ты борешься не с едой, Лилия. Ты борешься со мной.

– Нет... нет, это не так...

– Довольно, – отрезал он. – Мне надоели эти игры в «хочу — не хочу». Твой организм истощен до предела. Если ты не в состоянии принимать пищу естественным путем, значит, мы перейдем к искусственному.

Лили похолодела. Она знала, о чем он говорит.

– Нет... пожалуйста, только не трубку. Я попробую... я съем кашу, сейчас, – она потянулась к подносу, но рука так сильно задрожала, что ложка со звоном упала на пол.

– Поздно, – Рубинштейн сделал шаг назад и нажал на кнопку вызова персонала. – Ты упустила свой шанс проявить волю. Теперь работать будет дисциплина.

Через минуту в палату вошли двое санитаров, неся с собой свернутый резиновый зонд и штатив. Лили забилась в угол кровати, прижимаясь спиной к холодной стене.

– Не надо! Пожалуйста, Вениамин Самуилович! Я буду послушной, я клянусь! – Она кричала, захлебываясь слезами, когда санитары подошли к ней.

– Зафиксируйте её, – равнодушно скомандовал Рубинштейн.

Грубые руки перехватили её запястья. Лили отбивалась, извивалась всем своим хрупким телом, но силы были неравны. Её повалили на спину, прижимая плечи к матрасу. Один из санитаров жестко зафиксировал её голову, сдавив виски ладонями.

– Тише, маленькая бунтарка, – Рубинштейн подошел ближе, натягивая латексные перчатки. – Ты сама выбрала этот путь. Сопротивление только сделает процесс болезненным.

Он взял в руки длинный, гибкий зонд. В свете лампы трубка казалась бесконечной. Лили видела её и чувствовала, как ужас парализует горло.

– Открой рот, Лилия, – произнес он вкрадчиво.

– Нет! – Она плотно сжала зубы, мыча от ужаса.

Рубинштейн вздохнул, и в этом вздохе было больше усталости, чем гнева. Он наклонился к самому её лицу. Его пальцы, пахнущие тальком и антисептиком, уверенно легли на её челюсть. Он нажал на определенные точки, и Лили невольно вскрикнула от острой боли, приоткрывая рот.

В тот же миг он вставил расширитель.

– Вот так, – прошептал он. – Теперь ты не сможешь закрыть его.

Лили чувствовала себя распятой. Она не могла пошевелиться, не могла закрыть рот, могла только смотреть в потолок и слушать судорожные всхлипы, вырывающиеся из её груди. Рубинштейн начал вводить зонд.

Ощущение было чудовищным. Холодная, скользкая змея коснулась корня языка, вызывая мгновенный рвотный рефлекс. Лили задыхалась, её глаза выкатились, из них хлынули слезы, заливая уши и подушку.

– Дыши носом, – спокойно наставлял Рубинштейн, продолжая продвигать трубку. – Глотай. Помогай мне, Лилия. Чем больше ты дергаешься, тем сильнее царапаешь пищевод.

Каждый сантиметр зонда ощущался как раскаленное железо. Лили казалось, что её выворачивает наизнанку. Она пыталась кашлять, но расширитель не давал этого сделать, превращая кашель в хриплые, булькающие звуки. Она чувствовала, как трубка проходит через горло, как она давит на внутренности, проникая всё глубже.

– Почти на месте, – Рубинштейн коснулся её щеки, и это мимолетное ласковое движение на фоне совершаемого насилия было самым страшным. – Видишь, как просто? Если бы ты не упрямилась, мы бы закончили быстрее.

Он подсоединил к зонду большую воронку и начал медленно вливать в неё густую питательную смесь. Лили чувствовала, как её желудок наполняется чем-то тяжелым и чужим. Это было ощущение полного, абсолютного вторжения. Вторжения не только в тело, но и в саму суть её «я».

– Вот так, – приговаривал он, следя за уровнем жидкости. – Теперь ты получишь всё необходимое. Твои капризы больше не имеют значения, когда говорит наука.

Когда всё было кончено, он резким, но точным движением вытянул зонд. Лили зашлась в мучительном кашле, её тело содрогалось, а из носа и рта текла слизь. Санитары отпустили её и молча вышли из палаты, забирая инструменты.

Лили лежала, не в силах даже прикрыться. Она чувствовала себя грязной, сломанной и окончательно побежденной. Горло горело, а в животе стоял тяжелый, тошнотворный ком.

Рубинштейн не ушел. Он достал платок и аккуратно вытер ей лицо, убирая слезы и следы смеси. Его движения были почти нежными, как у заботливого отца, который только что наказал непослушного ребенка.

– Теперь ты понимаешь, Лилия? – Он присел на край кровати, игнорируя её попытку отстраниться. – У тебя нет власти надо мной. И у тебя нет власти над собой, пока я этого не позволю. Твой голод, твой сон, твоё дыхание — всё это теперь находится в моей юрисдикции.

Он провел рукой по её волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Лили зажмурилась, чувствуя, как внутри неё что-то окончательно умирает, сменяясь тупым, рабским подчинением.

– Я... я ненавижу вас, – прошептала она, едва шевеля распухшими губами.

Рубинштейн тихо рассмеялся. Это был сухой, безрадостный звук.

– Ненависть — это прекрасное чувство, дитя моё. Оно дает энергию. Оно гораздо лучше, чем апатия. Ненавидь меня, если тебе так легче, но помни: завтра утром я приду снова. И если тарелка будет полной... мы повторим процедуру.

Он поднялся и направился к выходу. У самой двери он остановился и обернулся.

– Кстати, мазь на твоих синяках работает отлично. Кожа становится чище. Скоро на тебе не останется ни одного следа прошлого. Ты будешь абсолютно чистой. Моей чистой Лилией.

Дверь закрылась, и щелчок замка прозвучал как выстрел. Лили свернулась на кровати, обхватив себя руками. Её тошнило, голова раскалывалась, но где-то в глубине сознания билась одна-единственная, постыдная мысль: он коснулся её. Он вытер её слезы. Он единственный, кому в этом холодном мире было до неё дело, пусть даже это дело выражалось в резиновой трубке, раздирающей горло.

Она посмотрела на поднос с завтраком. Каша уже остыла и покрылась серой пленкой. Лили протянула руку, взяла ложку и, преодолевая тошноту, начала есть. Она ела медленно, давясь каждым куском, чувствуя, как слезы снова застилают глаза.

Она ела, потому что знала: завтра он вернется. И она хотела, чтобы он был доволен. Эта мысль была самой страшной болезнью, которой он успел её заразить.

Вечер пришел незаметно. Лили сидела у окна, глядя на пустой больничный двор. Горло всё еще болело, каждый глоток напоминал о зонде. Когда дверь снова открылась, она даже не вздрогнула. Она знала, кто это.

Вениамин Самуилович вошел в палату с папкой в руках. Он выглядел удовлетворенным.

– Медсестра сказала, ты доела завтрак и даже пообедала, – он подошел к ней и положил руку на плечо.

Лили не шевельнулась. Она чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань рубашки.

– Да, Вениамин Самуилович, – тихо ответила она.

– Хорошая девочка, – он слегка сжал её плечо. – Видишь, как быстро ты учишься. Боль — лучший учитель, не так ли?

Он заставил её повернуться к нему лицом. Его взгляд изучал её с почти научным восторгом.

– Сегодня мы не будем проводить осмотр, – произнес он, и Лили почувствовала облегчение, которое тут же сменилось тревогой. – Сегодня ты пойдешь со мной в мой кабинет. У нас будет сеанс... более глубокой терапии.

– Я не хочу... – начала она, но тут же осеклась под его ледяным взглядом.

– Ты пойдешь, – повторил он. – И ты будешь рассказывать мне о том, что ты чувствовала, когда зонд входил в твое тело. Мне нужны подробности, Лилия. Каждое ощущение, каждая мысль. Мы должны выкорчевать это сопротивление с корнем.

Он взял её за руку и повел за собой. Лили шла по коридору, глядя в его широкую спину. Она чувствовала себя тенью, привязанной к его ногам.

В кабинете было темно, горела только настольная лампа. Рубинштейн усадил её в кресло, а сам сел напротив, почти касаясь своими коленями её коленей.

– Начинай, – скомандовал он, включая диктофон.

– Это было... больно, – прошептала она, глядя в сторону.

– Смотри на меня, – он взял её за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. – Опиши боль. Где она была? Как она ощущалась? Как ты воспринимала меня в этот момент?

– Я чувствовала, что умираю, – Лили зажмурилась, но он не позволял ей отвернуться. – Я чувствовала, что меня больше нет. Что я просто... вещь.

– Вещь в руках мастера, – поправил он. – Это правильное ощущение. Когда ты осознаешь свою полную принадлежность мне, боль исчезнет. Останется только покой. Продолжай.

И она продолжала. Она говорила часами, выплескивая всё свое унижение, весь свой страх, а он слушал, иногда прерывая её вопросами, которые заставляли её краснеть и дрожать. Его пальцы постоянно находились в движении: то он касался её запястья, проверяя пульс, то проводил по щеке, то поглаживал её ладонь.

Это была странная пытка — пытка вниманием. Лили чувствовала, как её личность растворяется в его кабинете, в его голосе, в запахе его парфюма. К концу сеанса она была настолько истощена, что едва могла дышать.

– Ты сделала большой шаг сегодня, – Рубинштейн выключил диктофон и встал. – Завтра мы закрепим результат.

Он подошел к ней сзади и наклонился к её уху.

– Ты ведь понимаешь, что я единственный, кто знает тебя настоящую? Марков видел только твою плоть. А я вижу твою суть. И я сделаю её совершенной.

Он запечатлел на её виске короткий, сухой поцелуй — жест, который в контексте лечебницы выглядел чудовищным извращением. Лили вздрогнула, но не отстранилась.

Когда её привели обратно в палату, она легла в кровать и уставилась в потолок. Она знала, что завтра будет завтрак. Знала, что съест его до последней крошки. Не потому, что была голодна, а потому, что его одобрение стало для неё единственным источником тепла в этой ледяной белой тишине.

Она была сломана. Но в этой поломке, в этом абсолютном поражении она нашла странный, извращенный смысл. Она была его проектом. Его Лилией. И этот ужас был единственным, что у неё осталось.