← Назад к обзору

Врач - Рубинштейн

Анатомия принуждения

Утро началось не с мягкого света, а с вязкого, липкого дурмана. Лили открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой боли, прошившей виски. Потолок палаты, обычно стерильно-белый, казался грязно-серым и медленно вращался, словно комната плыла по мутной реке.

Едва она попыталась приподняться на локтях, как к горлу подкатил тяжелый, горячий ком. Лили едва успела свеситься с кровати: желудок, пустой и спазмированный, мучительно сжался. Тело содрогалось, руки бессильно скользили по холодному линолеуму, а в ушах стоял гул, похожий на шум далекого поезда. Когда приступ тошноты отступил, она осталась лежать, прижавшись щекой к прохладному полу. Дыхание было прерывистым, а пальцы мелко дрожали, выбивая дробь по плитке.

Дверь скрипнула. Вошла медсестра с подносом. Запах овсяной каши, обычно нейтральный, сейчас показался Лили невыносимым, почти ядовитым.

– Вставай, Лилия, – буднично произнесла женщина, ставя поднос на тумбочку. – Завтрак. Вениамин Самуилович очень ждет отчет о твоем аппетите.

– Пожалуйста... – прохрипела Лили, с трудом забираясь обратно на кровать и сворачиваясь калачиком. – Пожалуйста, не говорите ему. Скажите, что я съела... хоть немного. Мне правда плохо. Меня тошнило, голова... всё кружится. Посмотрите, как у меня трясутся руки.

Медсестра посмотрела на бледное, осунувшееся лицо девушки, на её искусанные губы, но взгляд женщины остался профессионально-холодным. В этой больнице жалость была дефицитным товаром, а инструкции Рубинштейна — законом.

– Я запишу всё как есть, – отрезала она. – Врач сам решит, что с тобой делать.

Она вышла, и Лили закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Она знала, что это значит. Каждое её недомогание Вениамин Самуилович воспринимал как личный вызов своей системе. Для него не существовало просто «плохо», существовало лишь «недостаточное послушание пациента».

Прошло не больше десяти минут. Лили лежала, уткнувшись носом в костлявое колено, когда тяжелые, размеренные шаги раздались в коридоре. Сердце испуганно екнуло. Дверь распахнулась, и в палату вошел Рубинштейн. Один. Без санитаров, что было еще более пугающим.

Он остановился посреди комнаты, заложив руки за спину. Его белый халат казался ослепительным в утреннем свете, а очки поблескивали, скрывая выражение глаз. Он молчал, изучая обстановку: нетронутый завтрак, дрожащую фигуру на кровати. От него исходила волна холодного, концентрированного гнева.

– Вениамин Самуилович... – Лили заговорила первой, её голос сорвался на шепот, она попыталась сесть, но голова снова закружилась. – Мне правда плохо. Я не могу есть, меня тошнило... я не капризничаю, честное слово.

– Лилия, – его голос был тихим, но в нем вибрировала опасная сталь. – Я разочарован. Мы вчера так многого достигли. Я думал, ты начала понимать правила. А сегодня я вижу лишь жалкую попытку саботажа.

– Это не саботаж! – Она приподняла голову, глядя на него с отчаянием, ее руки ходили ходуном. – Посмотрите на меня, меня трясет! Я не могу проглотить ни кусочка, когда мне так дурно!

– Твоя тошнота — это психосоматическая реакция на попытку установить контроль, – он сделал шаг к кровати, нависая над ней. – Твой мозг отвергает пищу, потому что пища — это символ моего влияния. Ты борешься не с едой, Лилия. Ты борешься со мной. И это злит меня, потому что ты тратишь моё время на примитивные протесты.

– Я не борюсь... – всхлипнула она, закрывая лицо руками. – Мне просто страшно и больно.

– Страх — это плохой советчик, если он ведет к неповиновению, – Рубинштейн резко схватил её за запястье и потянул на себя, заставляя сесть ровно. – Посмотри на меня.

Лили открыла глаза. Лицо Вениамина было совсем рядом, его черты казались высеченными из камня.

– Я не потерплю лжи в этом кабинете и в этой палате, – произнес он, чеканя каждое слово. – Если ты не можешь есть сама, значит, твой организм перешел в стадию, требующую принудительного вмешательства. Ты этого хочешь? Чтобы я кормил тебя через зонд?

– Нет... пожалуйста... – она задрожала еще сильнее.

– Тогда вставай, – скомандовал он, отпуская её руку. – Иди за мной. Мы продолжим осмотр и выясним, насколько твое «плохо» соответствует действительности.

Лили, пошатываясь, поднялась. Голод и тошнота делали её тело невесомым, послушным любому толчку воздуха. Она шла за ним по коридору, глядя в его широкую спину, и чувствовала себя приговоренной.

В кабинете Вениамин Самуилович не сел за стол. Он прошел к медицинскому шкафу, достал фонендоскоп и повернулся к ней.

– Раздевайся. До белья. Живее, Лилия, у меня нет желания ждать, пока ты справишься со своими пуговицами.

Дрожащими пальцами она начала расстегивать рубашку. Ткань цеплялась за пальцы, пуговицы казались слишком мелкими. Рубинштейн наблюдал за ней с нескрываемым раздражением, которое постепенно сменялось его обычным, холодным исследовательским интересом. Когда одежда упала на стул, Лили осталась стоять перед ним, обхватив себя руками.

– К столу, – коротко бросил он.

Она подошла к высокой кушетке. Вениамин приблизился вплотную. Его руки в стерильных перчатках коснулись её плеч, и Лили невольно вскрикнула — кожа была настолько чувствительной, что любое прикосновение ощущалось как удар.

– Тише, – прошептал он, и в его голосе промелькнула тень вчерашней пугающей мягкости. – Я просто проверяю твои реакции.

Он начал осмотр. Его пальцы медленно скользили по её ребрам, пересчитывая их, задерживаясь на каждой синяке, который он вчера так тщательно изучал. Сегодня он надавливал чуть сильнее, словно проверяя порог её боли.

– Здесь болит? – спросил он, нажав на пожелтевший кровоподтек на её боку.

– Да... – выдохнула она, закусив губу.

– А здесь? – Его рука переместилась к её животу, прощупывая мышцы. – Твой желудок пуст, Лилия. Он спазмирован от твоего собственного упрямства. Ты сама причиняешь себе эту боль, а потом жалуешься мне.

Он заставил её лечь на кушетку. Лили чувствовала себя абсолютно беззащитной под ярким светом ламп. Вениамин Самуилович склонился над ней, его пальцы обводили контуры её ключиц, поднимались к шее, проверяя лимфоузлы. Его прикосновения были долгими, тягучими. Он словно заново присваивал себе каждый сантиметр её тела.

– Ты должна понять одну простую вещь, – он прижал холодный металл фонендоскопа к её груди, прямо над сердцем. – Твоё тело — это мой инструмент. Если инструмент неисправен, я его чиню. Если инструмент сопротивляется — я применяю силу. Твоя тошнота пройдет, как только ты перестанешь думать, что у тебя есть выбор.

Он убрал фонендоскоп, но не отошел. Его рука легла ей на лоб, проверяя температуру, а затем медленно спустилась к щеке.

– Ты бледная, – заметил он, и его большой палец провел по её нижней губе. – Это из-за недостатка питательных веществ. Сейчас ты оденешься, вернешься в палату и съешь всё, что тебе принесут. Я лично приду проверить через час.

– Я попробую... – прошептала Лили, глядя в его темные глаза за стеклами очков.

– Ты не попробуешь, Лилия. Ты сделаешь, – он чуть сильнее сжал её подбородок. – Иначе следующий осмотр будет гораздо менее комфортным. Я изучу не только твои синяки, но и то, как твое тело реагирует на более интенсивные раздражители. Мы ведь не хотим этого, правда?

– Нет, Вениамин Самуилович.

– Вот и умница, – он отпустил её и отошел к столу, делая записи в карте. – Иди. И помни: я вижу тебя насквозь. Твоя дрожь, твои слезы — для меня это лишь симптомы, которые я купирую.

Лили поспешно оделась. Когда она выходила из кабинета, ей казалось, что его взгляд всё еще жжет ей спину.

Вернувшись в палату, она увидела новый поднос. На этот раз там был бульон и стакан сока. Лили села за стол, чувствуя, как внутри всё сжимается от одного вида еды. Но страх перед Рубинштейном, перед его холодными руками и обещанием «интенсивных раздражителей» был сильнее тошноты.

Она взяла ложку. Руки всё еще дрожали, но она заставила себя сделать первый глоток. Бульон был теплым и соленым. Второй глоток. Третий.

Она ела, потому что знала: через час дверь откроется, и он войдет, чтобы проверить свою власть. И в этом странном, извращенном мире лечебницы, его гнев был единственным, что заставляло её сердце биться, а его внимание, пусть даже такое жестокое, было единственным доказательством того, что она всё еще существует.