← Назад к обзору

Временная петля

Горький мед и пустые стулья

Праздник гремел так, что, казалось, сами горы пустились в пляс вместе с гостями. Дворы были уставлены столами, ломившимися от яств: жареные поросята, горы пирогов, чаны с медовухой и заморские вина, которые Святогор велел привезти, не скупясь на золото. Скрипки надрывались, гусли звенели, а топот сотен ног поднимал пыль до самого неба.

Святогор, облаченный в расшитую золотом рубаху, сидел во главе стола. Рядом с ним, подобно хрупкой фарфоровой статуэтке, сидела его молодая жена — Настенька. Она и впрямь была чудо как хороша: светлая коса, переплетенная жемчужными нитями, кроткий взгляд и румянец, то и дело вспыхивающий на щеках от шумных тостов и сальных шуток подвыпивших дружинников.

Великан хохотал, хлопал гостей по плечам, осушал кубок за кубком, но каждый раз, когда он поворачивал голову вправо, его улыбка на мгновение спотыкалась.

Место по правую руку от него пустовало.

Там стоял резной стул, накрытый богатой накидкой, и стоял нетронутый кубок, наполненный самым дорогим красным вином — именно таким, какое любил Алексей, хоть и вечно ворчал, что оно слишком отдает кислятиной.

– Где же твой верный тень, Святогорушка? – пробасил один из старых воевод, вытирая усы от пены. – Неужто Лешка-то наш, суровый глаз, испугался шума? Или в лесу заплутал, старые раны разбередил?

Святогор на мгновение сжал кубок так сильно, что серебро жалобно хрустнуло.

– Придет, – коротко бросил он, и в его синих глазах на миг промелькнула холодная сталь, не имеющая ничего общего с праздничным весельем. – Алексей слов на ветер не бросает. Обещал быть — значит, будет. Просто... припозднился. Дела у него.

Но «дела» Алексея обычно заключались в том, чтобы проверять, всё ли в порядке у Святогора. И то, что его не было здесь сейчас, когда солнце уже клонилось к закату, а пир был в самом разгаре, жгло великана изнутри сильнее, чем самый крепкий хмель.

К середине ночи, когда танцы стали бесшабашнее, а разговоры — тише и путанее, по столам поползли шепотки. Люди, подогретые вином, любят додумывать то, чего не знают.

– Говорят, повёлся Алексей-то, – шептала одна деревенская баба другой, прикрывая рот ладонью. – Старая обида в нем взыграла. Не стерпел, что Святогор молодую в дом привел, вот и решил: либо я, либо она. Ушел, видать, куда глаза глядят, чтоб не видеть этого позора.

– Да брось ты, – спорил с ней мужик из местных охотников. – Сбежал он просто. Понял, что теперь за великаном присматривать не надо, что нянька больше не нужна, вот и припустил на волю. Ему же, болезному, война всё сердце выжгла, он тишины искал. А тут — свадьба, крики... Не выдержал старый солдат.

Святогор слышал эти пересуды. Его чуткий слух ловил обрывки фраз даже сквозь гул веселья. Каждое слово впивалось в него мелкими иголками. «Повёлся»? «Сбежал»? Алексей? Человек, который вытаскивал его из-под обломков рухнувших крепостей, который в одиночку противостоял целым армиям, прикрывая его спину, пока Святогор зализывал раны? Алексей не умел бегать. Он умел только стоять до конца.

– Муж мой, ты совсем не ешь, – тихо промолвила Настенька, коснувшись его огромной руки своей маленькой ладонью. – Тебя что-то тревожит?

Святогор посмотрел на неё, и на секунду ему стало не по себе. Она была прекрасна, но она была... чужой. В этом мире, среди этих людей, только один человек знал его по-настоящему. Только один помнил вкус той пыли, которую они глотали на дорогах столетий.

– Всё хорошо, лада, – Святогор заставил себя улыбнуться, хотя сердце его ныло. – Просто медовуха нынче крепкая.

Он поднялся, едва не опрокинув стол.

– Гуляйте, гости дорогие! Я сейчас вернусь, только воздухом подышу.

Он вышел из душной, пахнущей потом и перегаром горницы на крыльцо. Ночной воздух обдал его прохладой и запахом хвои. Святогор оперся о перила, и те предсказуемо затрещали.

– Ну и где ты, черт тебя дери? – прошептал он в темноту.

Ответа не было. Только цикады стрекотали в траве, да издалека доносился лай собак.

Святогор вспомнил их последний разговор. Ярость Алексея, его оранжевые глаза, пылающие праведным гневом, его слова о том, что люди рядом с ними сгорают быстрее. Неужели этот упрямец решил доказать свою правоту таким жестоким способом? Просто исчезнуть, чтобы показать, как пусто станет в жизни Святогора без его ворчания?

– Глупый ты, Алеша, – вздохнул великан, глядя на звезды. – Думаешь, я без тебя справлюсь? Думаешь, эта девочка заменит мне века нашей дружбы?

Сзади скрипнула дверь. На крыльцо вышел один из младших дружинников, пошатываясь от выпитого.

– Княже... то есть, Святогор, – икнул он. – Там это... люди говорят, видели Алексея утром. У старого тракта. Говорят, мешок у него был за плечами, и шел он быстро, не оглядываясь. В сторону запада направился, туда, где закат кровью обливается.

Святогор медленно повернул голову к парню. Его взгляд был таким тяжелым, что дружинник мгновенно протрезвел и вжался в стену.

– Ушел, значит? – голос Святогора был похож на рокот далекого обвала.

– Так говорят... Мол, сбежал от суеты. Сказал кому-то на переправе, что «хватит с него старого железа», мол, теперь у него своя дорога.

Святогор ничего не ответил. Он просто смотрел вдаль, туда, где тракт уходил в густую тень леса. В груди что-то оборвалось. Алексей, его верный, ворчливый, гиперопекающий Алексей, действительно бросил его. Не из-за Настеньки, не из-за свадьбы. А из-за того, что Святогор в очередной раз отказался его слушать.

Алексей всегда был для него якорем. Тем, кто напоминал о реальности, когда Святогор улетал в свои хмельные фантазии. Тем, кто зашивал его раны, когда великан считал себя бессмертным. И теперь якорь был обрублен.

– Повёлся... – прорычал Святогор, и в этом рыке было больше боли, чем ярости. – Ты не мог просто уйти, Леша. Ты бы не оставил меня одного с этим миром, который ты так ненавидишь и так бережешь.

Он вернулся в дом, но праздник для него был окончен. Он пил, он пел, он даже танцевал, вызывая восторг у толпы, но внутри него была гулкая, ледяная пустота.

На следующее утро, когда гости вповалку спали на лавках и под столами, а солнце только-только начало окрашивать небо в нежно-розовый цвет, Святогор вышел во двор. Он подошел к конюшне, где стоял его огромный конь, способный нести на себе вес горы.

Рядом с дверью конюшни, прямо на земле, он увидел что-то блестящее.

Святогор наклонился и поднял небольшой предмет. Это было кольцо. Простое, серебряное, без единого камня, но сработанное с такой тщательностью и любовью, что оно казалось живым. Внутри кольца была гравировка, мелкая, почти неразличимая для обычного глаза: «Чтобы не раздавил».

Святогор сжал кольцо в кулаке. Алексей был здесь. Он пришел, он принес то, что обещал выбрать. Он выполнил свой долг, как делал это всегда. Но он не зашел. Он оставил подарок у порога и ушел в туман, не желая видеть триумф чужой воли над своим здравым смыслом.

– Значит, не сбежал, – прошептал Святогор, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. – Просто решил, что я должен сам... сам научиться не ломать то, что люблю.

Он надел кольцо на мизинец — на другие пальцы оно просто не налезло бы — и посмотрел на свой дом. Там спала его молодая жена, там начиналась его новая, «счастливая» жизнь, о которой он так мечтал. Но теперь, с этим серебряным ободком на руке, он понимал, какую цену за это заплатил.

– Я найду тебя, Алеша, – тихо сказал великан, обращаясь к утреннему ветру. – Обязательно найду. Даже если мне придется обойти весь мир и выслушать еще тысячу твоих нотаций. Ты не можешь просто так уйти. Кто же будет следить, чтобы я не свалился под стол?

Ветер донес до него лишь шелест листвы, подозрительно похожий на сухой, ворчливый смех.

Святогор развернулся и пошел обратно к дому. Шаги его были тяжелыми, но в них больше не было прежней бесшабашности. Алексей ушел, оставив его один на один с ответственностью, которой великан так долго избегал.

Свадьба закончилась. Началась жизнь. И Святогор знал, что за каждым его шагом, из-за каждого дерева, из-за каждой тени за ним будет наблюдать единственный оранжевый глаз — глаз человека, который слишком сильно его любил, чтобы остаться, и слишком сильно, чтобы уйти навсегда.

А пока... пока ему нужно было научиться быть нежным. Чтобы не раздавить. Как и просил тот, кто всегда был прав.