Второй шанс
Цена нарисованного золота
– Мистер Рональд Уизли продемонстрировал непревзойденное хладнокровие в лучшей шахматной партии, какую видел этот замок за долгие десятилетия, – раскатистый голос Альбуса Дамблдора мягко плыл над затихшим Большим залом, заставляя восковые свечи под заколдованным потолком чуть заметно подрагивать. – За это я присуждаю Гриффиндору пятьдесят очков.
За столом львов раздались первые восторженные крики. Близнецы Уизли забарабанили кубками по полированному дубу, а сам Рон, чей лоб всё еще украшала свежая полоска пластыря, густо покраснел до кончиков ушей, гордо расправив плечи.
– Далее, – Дамблдор поднял сухощавую ладонь, призывая к вниманию. Его глаза за стеклами очков-половинок лучились мягким, отеческим светом. – Мистер Годрик Поттер проявил исключительное мужество, несгибаемую стойкость и чистоту сердца перед лицом древнейшего зла. Он доказал, что истинный свет не гаснет даже в самых глубоких подземельях. За это я присуждаю Гриффиндору сто семьдесят очков.
Гриффиндор взорвался.
Оглушительный, истошный рев разорвал тишину зала. Старшекурсники вскакивали на скамьи, взметая красно-золотые шарфы, а Годрик сиял, запрокинув голову, словно триумфатор, принимающий капитуляцию покоренной провинции. Он бросил торжествующий, хищный взгляд через плечо – прямо в сторону стола барсуков, ища глазами брата.
Триста двенадцать начальных баллов. Пятьдесят за шахматы. Сто семьдесят за подземелье. В сумме – пятьсот тридцать два.
На два очка больше, чем у Пуффендуя, чей счет замер на отметке пятьсот тридцать.
Широ сидел абсолютно неподвижно, не прикасаясь к остывающему чаю. Вокруг него воздух мгновенно остыл, наполнившись глухим, подавленным отчаянием. Седрик Диггори опустил сжатый в кулаке желто-черный флажок, его челюсти сжались до желваков на скулах. Ханна Аббот прикусила губу, изо всех сил пытаясь удержать набежавшие слезы, а Сьюзен Боунс с такой силой стиснула край столешницы, что костяшки ее пальцев побелели.
Целый год упорного, кропотливого труда. Сотни идеально сваренных зелий, бессонные ночи над древними рунами, мозоли от садовых лопаток в теплицах мадам Спраут, часы, проведенные за эссе, где выверялась каждая запятая. Пуффендуй не искал славы. Пуффендуй просто делал то, что дóлжно, шаг за шагом прокладывая путь к вершине.
И всё это было перечеркнуто одним старческим росчерком пера ради красивой легенды.
– Однако, – голос директора вновь набрал силу, и по залу прошелестел тихий смешок старика. – Справедливость требует признать участие еще одного храброго юноши. Мистер Эмия Широ проявил бдительность, придя на выручку своему брату и проявив достойное похвалы милосердие. За верность школьному братству я присуждаю факультету Пуффендуй... десять очков.
Тишина, накрывшая зал, стала звенящей.
Это была подачка. Жалкая, демонстративная милость, призванная показать величие победителя и великодушие гроссмейстера. Пятьсот сорок против пятисот тридцати двух. Пуффендуй формально возвращал себе лидерство, но это выглядело как объедок с барского стола, брошенный из жалости, чтобы утешить плачущего ребенка.
– Примите же эти баллы, мистер Эмия, – ласково произнес Дамблдор, глядя прямо на Широ с теплой улыбкой. – Ведь семья всегда должна поддерживать друг друга.
Широ медленно поднялся.
Его движение было настолько плавным и лишенным суеты, что шепотки за столами мгновенно стихли. На нем была простая, идеально подогнанная школьная мантия без единой складки. Стальной взгляд золотисто-карих глаз скользнул по сияющему лицу Годрика, на мгновение замер на бледной, закусившей губу Лили Поттер за учительским столом, а затем уперся прямо в переносицу верховного чародея.
– Я отказываюсь, – негромко, но предельно отчетливо произнес Широ.
Слово упало в тишину зала, подобно тяжелому стальному бруску на каменную наковальню.
Дамблдор чуть заметно моргнул, его брови дрогнули:
– Прошу прощения, мальчик мой?
– Я официально заявляю об отказе от присужденных вами баллов, директор Дамблдор, – Широ даже не повысил голоса, но акустика помещения, подчиняясь скрытой вибрации его праны, разнесла каждый слог до самых дальних уголков. – Ни я, ни мой факультет не нуждаемся в фальшивой благотворительности, состряпанной для прикрытия должностных преступлений руководства школы.
– Мистер Эмия! – вскинулась Минерва Макгонагалл, ее лицо пошло красными пятнами. – Как вы смеете!..
– Помолчите, профессор, – ледяной тон первокурсника хлестнул декана Гриффиндора сильнее пощечины, заставив пожилую волшебницу буквально задохнуться от возмущения. – Давайте назовем вещи своими именами. За что были присуждены двести двадцать баллов Гриффиндору? За систематическое нарушение школьного устава. За взлом запретной зоны, о смертельной опасности которой вы сами предупреждали первого сентября. За халатность, в результате которой трое первокурсников получили доступ к объекту высшей категории риска.
Зал замер. Слизеринцы, до этого момента мрачно наблюдавшие за триумфом извечных соперников, выпрямились, ловя каждое слово. За столом Когтеврана послышался взволнованный шелест перешептываний.
– Годрик спас камень! – выкрикнул Рон Уизли, вскакивая с места. – Он победил Сам-Знаешь-Кого!
– Мистер Уизли получил сотрясение мозга на заколдованной доске, потому что не умеет просчитывать ходы без жертвования собственным телом, – Широ даже не повернул головы в сторону рыжего мальчика. – А мистер Поттер лежал на полу подземного зала в луже собственной крови и соплей, умоляя о пощаде, пока тело школьного учителя разрывала некротическая скверна. Если это вы называете «несгибаемой стойкостью», то стандарты Гриффиндора упали ниже уровня сточных канав Лондона.
– Довольно! – в голосе Дамблдора впервые прозвучала неприкрытая тяжесть, аура величия шевельнулась вокруг старика, колыхнув пламя свечей. – Вы забываетесь, мистер Эмия. Вы не знаете всей картины...
– Я знаю цену человеческой жизни, директор, – перебил его Широ, и в его взгляде на долю секунды проступила та самая бездна, от которой Дамблдор отшатнулся в рождественскую ночь. – Профессор Квиррелл мертв. Человек, носивший мантию преподавателя, погиб прямо под вашим кабинетом. И вместо траура, вместо официального расследования Министерства, вместо закрытия опасного полигона вы устраиваете здесь цирк с раздачей нарисованных баллов, чтобы потешить самолюбие своего ручного избранника.
Он перевел взгляд на знамя Гриффиндора, висевшее под потолком:
– Заберите ваши десять очков, Альбус Дамблдор. Кубок школы, выигранный через поощрение глупости и нарушение собственных законов, не имеет цены. Это просто кусок заколдованного олова. Если Гриффиндору нужны эти побрякушки, чтобы почувствовать себя героями, пусть забирают. Пуффендуй не торгует честью ради того, чтобы потешить чужую гордыню.
Широ опустился на скамью и спокойно взял свою чашку.
Несколько секунд зал переваривал услышанное. Лицо Годрика из пунцового стало мертвенно-белым – триумф испарился, превратившись в несмываемый позор, выставленный на всеобщее обозрение. Рон сжался, пытаясь спрятаться за широкими спинами загонщиков.
А затем тишину разорвал одиночный хлопок.
Северус Снейп сидел за преподавательским столом, медленно, с садистским наслаждением аплодируя первокурснику. За ним поднялась Помона Спраут – ее круглое, добродушное лицо было застывшим и строгим, как у античной статуи. Она коротко, с глубоким уважением поклонилась Широ.
Следом зашумел стол Слизерина: Джемма Фарли поднялась во весь рост, подняв свой кубок в молчаливом салюте, а за ней загрохотали скамьями остальные змеи. Когтевранцы переглянулись и дружно присоединились к овации. Через полминуты весь Большой зал, за исключением оглушенного и униженного Гриффиндора, стоя аплодировал мальчику, который в одиночку втоптал фальшивое величие директора в каменный пол.
Дамблдор медленно опустил руки. Его пальцы перебирали складки мантии.
Шелковые знамена под потолком так и не сменили свой цвет – они застыли в неопределенности, словно сама древняя магия замка отказалась участвовать в фарсе верховного чародея.
Утренний туман над платформой Хогсмида был холодным и сырым.
Алый паровоз «Хогвартс-экспресса» тяжело пыхтел, выбрасывая в белесое небо клубы белого пара. Студенты с чемоданами и клетками для птиц сновали вдоль состава, прощаясь, обещая писать письма и делясь планами на каникулы.
Широ закинул свой тяжелый армейский сундук на багажную полку купе в третьем вагоне с легкостью человека, для которого тридцать килограммов мертвого веса были не тяжелее связки хвороста. На его плече дремала Илия – полярная сова лишь лениво приоткрыла круглый янтарный глаз, когда дверь с легким щелчком отъехала в сторону.
– Мы не помешаем? – Дафна Гринграсс скользнула внутрь с безупречной грацией, неся в руках небольшую кожаную сумку с фамильным гербом. Следом за ней, жуя тыквенное печенье, ввалилась Трейси Дэвис, а замыкала шествие Сьюзен Боунс.
– Садитесь, – Широ опустился у окна, разворачивая утренний номер «Ежедневного пророка». – Места хватит всем.
– Ты устроил великолепное шоу вчера, Эмия, – заметила Дафна, расправляя подол темно-синей дорожной мантии. В ее глазах плясали озорные искры, совершенно не свойственные ее обычному ледяному образу. – Малфой весь вечер в гостиной шипел от ярости. Он так надеялся, что Слизерин получит кубок, но когда директор попытался протащить Поттера... Твоя речь была безупречна. Отец написал мне, что в Попечительском совете уже готовится запрос к Дамблдору по поводу смерти Квиррелла.
– Меня не волнуют политические дрязги, – ровно отозвался Широ, перелистывая страницу. На развороте красовалась огромная движущаяся колдография Годрика с победно поднятой палочкой под заголовком: «Мальчик-Который-Выжил спасает Хогвартс от возвращения Тьмы!». Статья была насквозь пропитана патокой и ложью авторства Риты Скитер. – Пусть старик сам расхлебывает кашу, которую заварил. Главное, чтобы его игры не мешали делу.
Дверь купе снова приоткрылась, и на пороге появилась Гермиона Грейнджер. Она выглядела растерянной, су