← Назад к обзору

Выжженная земля

Осколки в тишине

***

Пробуждение было похоже на медленное всплытие из вязкой, черной смолы. Первым вернулся запах — резкий, стерильный, бьющий в нос запах спирта и лекарств. Потом — белый потолок, расчерченный трещиной, похожей на замерзшую молнию. И, наконец, боль. Она не нахлынула сразу, а просачивалась постепенно, заполняя тело, словно ледяная вода. Тупая, ноющая боль в груди, где каждый вдох отдавался эхом сломанных костей. Жгучая боль внизу живота. Пульсирующая головная боль, от которой хотелось выть.

Юра моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Он лежал на узкой кровати под тонким больничным одеялом. В руку была воткнута игла капельницы, по прозрачной трубке лениво ползла бесцветная жидкость. Он был одет в просторную больничную пижаму. Чужую. Неправильную.

Он повернул голову, и мир качнулся. Рядом с кроватью, в неудобном пластиковом кресле, спал Шрам. Его голова была откинута на спинку, руки сложены на груди, но даже во сне он выглядел как сжатая пружина, готовая в любой миг распрямиться. Пистолет в кобуре под расстегнутой курткой тускло поблескивал в утреннем свете, пробивавшемся сквозь жалюзи.

Память вернулась не вспышкой, а грязным, мутным потоком. Дверь, удар, боль, липкий скотч на лице, унизительная беспомощность. Горький вкус дешевого коньяка, который заливали ему в горло. Холод воздуха на обнаженной коже. Их смех. Их взгляды, грязные, сальные, раздевающие не только тело, но и душу.

Юра судорожно дернулся, пытаясь сесть, и тут же зашипел от пронзившей ребра боли.

Шрам мгновенно открыл глаза. В них не было и следа сна — только тревога и готовность.

– Тихо, тихо, лежи, – он тут же оказался рядом, его рука мягко, но настойчиво опустилась на плечо Джокера, не давая подняться. – Тебе нельзя двигаться.

– Где я? – голос был чужим, хриплым и надтреснутым. Горло все еще горело.

– У дяди Вани. В клинике. Ты в безопасности.

Джокер снова откинулся на подушку, тяжело дыша. Безопасность. Слово казалось издевательством. Он никогда больше не будет в безопасности. Они вытравили это чувство из него, сожгли каленым железом.

– Сколько... – он с трудом сглотнул. – Сколько я здесь?

– Почти сутки. Ты поспал немного, под лекарствами.

Джокер закрыл глаза. Всего лишь сутки. А казалось, прошла целая вечность с той минуты, как он был хозяином своей жизни. Он вспомнил, как Шрам нес его на руках. Он помнил это, как в тумане, — сильные руки друга, его тихий, яростный шепот, обещания. И стыд, всепоглощающий, липкий стыд за свою слабость, за то, что его увидели таким. Сломленным. Униженным.

– Они... – начал Джокер, и голос снова сорвался.

– Я их найду, – в голосе Шрама прорезался металл. Никаких сомнений, никаких колебаний. Это было не обещание, а констатация факта. – Каждого.

Джокер молчал. Месть. Да, он хотел мести. Он хотел видеть их лица, искаженные ужасом. Хотел слышать, как они молят о пощаде. Но даже эта мысль сейчас не приносила облегчения. Она тонула в вязком болоте ужаса и отвращения к самому себе. Он, Джокер, правая рука Ворона, тот, кого боялась вся Охта, лежал на полу собственной квартиры, как брошенная кукла, пока ублюдки...

Он резко открыл глаза.

– Они успели? – вопрос вырвался сам собой, тихий, полный затаенного страха.

Шрам на мгновение замер. Он понял, о чем спрашивает друг.

– Нет, – твердо сказал он, глядя прямо в глаза Джокеру. – Я приехал раньше. Они только начали... раздевать тебя. Я опоздал, но не настолько. Слышишь меня? Не настолько.

Ложь. Шрам не знал наверняка, что там произошло в те несколько часов, пока его не было. Он нашел Джокера обнаженным, но следов того, самого страшного, Иван Дмитриевич при первичном осмотре не обнаружил. Или не сказал. Но сейчас правда была не важна. Важно было вытащить друга из той ямы, в которую его столкнули.

Джокер вглядывался в его лицо, пытаясь найти признаки обмана. Но Шрам был скалой. Его уверенность передалась и Джокеру, позволив сделать чуть более свободный вдох. Может, и правда не успели. Эта мысль стала тонкой соломинкой, за которую отчаянно цеплялось тонущее сознание.

Дверь палаты тихо отворилась, и вошел Иван Дмитриевич. Высокий, седовласый, в идеально белом халате, он был воплощением спокойствия и профессионализма.

– О, наш боец очнулся, – он подошел к кровати, заглядывая в карту, прикрепленную к изножью. – Как самочувствие, Юрий?

Джокер промолчал, бросив на врача тяжелый взгляд. Он ненавидел, когда его называли по имени. Это имя принадлежало другому человеку, тому, которого он давно похоронил под маской Джокера.

– Ребра болят. Голова раскалывается, – ответил за него Шрам.

– Это нормально, – кивнул Иван Дмитриевич, доставая из кармана маленький фонарик. – Сейчас посмотрим.

Он аккуратно посветил Джокеру в глаза, проверяя реакцию зрачков.

– Сотрясение средней тяжести. Два ребра сломаны, к счастью, без смещения. Множественные гематомы мягких тканей. Внутренние органы, судя по УЗИ, целы, но есть сильные ушибы. Тебя били профессионально, сынок. Знали, куда бить, чтобы причинить максимум боли, не убивая сразу.

Врач говорил будничным тоном, словно перечислял список продуктов. Эта отстраненность действовала на Джокера отрезвляюще.

– Когда я смогу уйти? – спросил он, снова пытаясь приподняться.

– Лежать! – голос Ивана Дмитриевича неожиданно стал жестким. – Ты уйдешь отсюда, когда я скажу. Минимум неделя в постели. Полное спокойствие. Никаких нервов, никаких посетителей. Шрам, это и тебя касается. Никого из его «братвы» сюда не водить.

– Я понял, дядя Ваня.

– Самое страшное не на рентгене, Юра, – врач убрал фонарик и посмотрел на него уже не как на пациента, а как на человека. – То, что они сделали, оставляет шрамы поглубже, чем на ребрах. Тебе нужен покой.

– Мне нужна месть, а не покой, – прошипел Джокер.

– Месть никуда не денется, – отрезал Иван Дмитриевич. – А вот ты можешь «уехать» в лучший мир, если сейчас начнешь рыпаться. Лекарства будут действовать, будешь много спать. Это сейчас лучшее лечение.

Он поправил капельницу и вышел так же тихо, как и вошел, оставив их одних в звенящей тишине.

– Неделя... – прошептал Джокер. – За неделю они скроются. Растворятся.

– Никто никуда не растворится, – Шрам снова сел в кресло, но теперь в его позе не было и намека на расслабленность. – Я уже работаю.

Он достал телефон.

– Что ты делаешь? – насторожился Джокер.

– Создаю легенду, – Шрам набрал номер. – Парни должны знать, что произошло. Правильную версию.

На том конце ответили почти мгновенно.

– Серый, слушай меня внимательно, – начал Шрам без предисловий. – На Джокера вчера ночью было нападение. В его квартире.

В трубке послышалось потрясенное сопение.

– Как он?! Где он?!

– Успокойся. Он в норме. Живой. Но его прилично помяли. Сейчас в надежном месте, отлеживается.

– Кто это сделал?

– Вот это ты мне и выяснишь. Их было трое. Представились курьерами от Горского. Джокер двоих уложил на месте, третьего серьезно ранил, но тот ушел.

Джокер слушал, и в его глазах появилось что-то похожее на удивление. Двоих уложил... В этой лжи было столько уважения к его репутации, столько заботы, что на мгновение стало легче дышать. Шрам не просто спасал его тело, он спасал его имя.

– Подними всех наших, – продолжал Шрам, чеканя слова. – Проверьте больницы, травмпункты, подпольных врачей. Ищите мужика с ножевым или огнестрельным. Приметы... – он на секунду задумался, – спросишь у Джокера, когда он на ноги встанет. И главное: Горский. Выверните его наизнанку. Я хочу знать всё: с кем он дышит, с кем спит, кто были эти «курьеры». Но тихо. Без шума. Ворон не должен узнать о суете раньше времени. Всё понял?

– Понял, Шрам. Сделаем. Джокеру... скажи, что мы за него порвем любого.

– Скажу. Конец связи.

Шрам убрал телефон и посмотрел на друга.

– Теперь они ищут. И они найдут. А когда найдут... я лично принесу тебе их головы. На блюде.

Джокер молчал. Легенда была красивой. Героической. Но он-то знал правду. Он лежал на полу, связанный и беспомощный. Не герой. Жертва.

– Он позвонит, – тихо сказал Джокер, глядя в потолок.

Шрам понял без уточнений. Ворон.

– Я знаю.

– Что я ему скажу? – в голосе Джокера прорвалась отчаянная, детская растерянность. – Что? Что я позволил каким-то ублюдкам... что меня... как последнюю шлюху... на моей же кровати...

Его тело забила мелкая дрожь. Картины той ночи снова встали перед глазами, яркие, омерзительные.

Шрам вскочил, подошел и сел на край кровати. Он не решался дотронуться, боясь причинить боль или вызвать новую волну воспоминаний.

– Ты ничего ему не скажешь, – произнес он тихо, но с такой силой, что Джокер замер. – Слышишь? Ничего. Ты — Джокер. На тебя напали трое отморозков. Ты дрался как лев и вышел победителем. Ты ранен, но ты победил. Это единственная правда, которая существует с этого момента. Для всех. Для Ворона. Для банды. И для тебя тоже.

Он наклонился ниже, их глаза встретились.

– А то, что они пытались сделать... Этого не было. Это был дурной сон. А те, кто тебе приснился, скоро перестанут существовать в реальности. Они будут выть и молить о смерти, но не получат ее так быстро. Я тебе это обещаю, брат. Клянусь.

В этот момент зазвонил телефон Шрама. На экране высветилось имя, от которого у обоих похолодело внутри. «ВОРОН».

Джокер вздрогнул так, будто его ударили током. Паника исказила его черты.

– Не отвечай... не надо... – прошептал он.

– Надо, – отрезал Шрам. – Если не отвечу, он пришлет сюда всю свою гвардию. Успокойся. Дыши. Я все улажу.

Он глубоко вдохнул, проводя пальцем по экрану.

– Да, Генадий Андреевич.

Голос Ворона в трубке был спокойным, почти ленивым, но от этого спокойствия веяло морозом.

– Шрам. А где мой пасынок? Почему его телефон вне зоны доступа вторые сутки? Он забыл, что должен быть на связи?

– Добрый день, Генадий Андреевич. С Юрой все в порядке. Была небольшая неприятность.

– Неприятность? – в голосе Ворона проскользнули заинтересованные нотки. – Это на какую сумму неприятность?

– Не в деньгах дело. На него напали.

В трубке на несколько секунд повисла тишина. Шрам чувствовал, как по спине катится капля пота.

– Подробнее, – приказал Ворон.

– Позавчера ночью. В его квартире. Трое. Представились от Горского. Юра дал им отпор. Серьезный.

– Он жив? Цел?

– Жив. Но его зацепило. Пара сломанных ребер, голова... В общем, сейчас он в надежном месте, под присмотром врача. Отдыхает. Говорить пока не может, слаб.

– Кто? – короткий, как выстрел, вопрос.

– Разбираемся. Похоже на подставу от конкурентов. Хотели не убить, а... напугать, я думаю.

– Напугать? Джокера? – Ворон усмехнулся. Холодная, лишенная юмора усмешка. – Они что, бессмертные?

– Видимо, так думали. Ошибались.

– Горского нашли?

– В процессе. Работаем.

Снова тишина. Шрам слышал, как Джокер рядом затаил дыхание.

– Хорошо, – наконец произнес Ворон. – Разберитесь. Быстро. Когда разберетесь — доложи мне лично. Я не люблю, когда мои вещи трогают без разрешения.

И повесил трубку.

Шрам медленно опустил телефон. Слово «вещи» повисло в стерильном воздухе палаты, как приговор. Не «мой пасынок». Не «мой заместитель». Мои вещи.

Он посмотрел на Джокера. Тот лежал не двигаясь, глядя в потолок невидящими глазами. Слеза медленно скатилась по его виску и впиталась в подушку. Он все слышал.

Шрам сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он ожидал чего-то подобного, но услышать это вслух было все равно что получить пощечину.

Но потом он увидел, как изменился взгляд Джокера. Пустота и ужас в нем никуда не делись, но на самом дне, в глубине зрачков, загорелся новый огонь. Не прежний, дерзкий и взрывной, а другой. Холодный, темный, как вода в зимней проруби. Это была не просто ярость. Это была ненависть. Чистая, концентрированная, направленная не только на тех троих ублюдков.

Эта ненависть была направлена на весь мир, который посмел увидеть его слабым. И на того, кто только что назвал его своей вещью.

Джокер медленно повернул голову и посмотрел на Шрама. Он не сказал ни слова. Но в его взгляде Шрам прочел все. Не просьбу о мести. Требование.

И Шрам кивнул. Один короткий, резкий кивок. Без слов. Они поняли друг друга.

Легенда о герое, отбившемся от врагов, была нужна не только для Ворона. Она была нужна им самим. Как броня, под которой можно было спрятать окровавленную, растоптанную душу и дать ей время затянуться рубцами. Рубцами, которые всегда будут напоминать о долге.

Шрам подошел к окну и раздвинул жалюзи. Внизу жил своей жизнью город, равнодушный к их трагедии. Сотни тысяч людей спешили по своим делам, не подозревая, что в тихой частной клинике только что был заключен безмолвный договор. Договор, скрепленный кровью и унижением.

Охта скоро умоется кровью. Это было решено. Но теперь Шрам понимал, что это только начало. Та ночь изменила не только Джокера. Она изменила все. И когда Ворон вернется со своего курорта, он может не узнать не только своего пасынка, но и весь мир, который он считал своим. Потому что сломанные вещи иногда становятся самым опасным оружием. Особенно если у них появляется собственная воля.