Взгляд сакуры и обсидиана
Анатомия несбывшейся смерти
Аварийный пар, вырывавшийся из лопнувших патрубков системы охлаждения, затягивал главный зал бункера едкой белесой пеленой. Воздух горчил жженым текстолитом, ржавчиной и испарениями машинного масла. Температура стремительно приближалась к отметке в пятьдесят градусов: вентиляция захлебывалась морской водой, которую многотонные насосы продолжали вбивать в раскаленные теплообменники.
Миядзаки Тэтсуя стоял у металлического стола управления, тяжело опираясь на него ладонями. Его серебряные волосы промокли от пота и копоти, налипнув на лоб тяжелыми прядями, а шелковая рубашка потемнела на спине. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и его ультрамариновые глаза метались по залу, словно у загнанного в капкан матерого волка, осознавшего, что выхода из бетонного склепа больше нет.
Рядом у стены с трудом удерживала равновесие Шира Аме. Ее сломанная рука безжизненно висела вдоль туловища, примотанная к телу тактическим ремнем, а здоровой она сжимала рукоять уцелевшего серпа. На ее красивом, искаженном ненавистью лице запеклась корка крови, но лавандово-розовые глаза все еще горели слепой, садистской жаждой чужой погибели.
– Ты… – сипло, срывая голос до хрипа, выдавил Тэтсуя, буравя взглядом Аяме. – Ты посмела явиться сюда, девчонка? Ты привела этих цепных псов в дом нашего отца?!
Аяме не отступила ни на шаг. Она стояла рядом с Сано Манджиро, чувствуя, как жар бункера обжигает кожу сквозь мокрую льняную рубашку. Левое плечо, плотно стянутое бинтом Кирако, пульсировало глухой, тупой болью, но ее спина оставалась несгибаемой. Ее графическая память лихорадочно фиксировала обстановку: угол наклона стола управления – пятнадцать градусов; под столом скрыт тревожный тумблер детонации резервных зарядов; в барабане револьвера Тэтсуи крупнокалиберные экспансивные патроны; его указательный палец лежит на спусковой скобе с усилием около полутора килограммов.
– Это больше не дом, Тэтсуя, – ее голос прозвучал удивительно чисто, прорезая низкий гул умирающих генераторов. В ее розовых глазах сакуры отражались багровые всполохи аварийных ламп. – И он никогда не принадлежал тебе. Ты забрал его через огонь и кровь. Ты перерезал тормоза в машине, в которой сидел отец. Ты думал, что похоронил память вместе с его костями, но забыл: я сидела на заднем сиденье. Я видела, как он задыхался. Я помню каждую секунду.
– Закрой свой рот! – взревел Тэтсуя, и его лицо перекосило от бешенства. – Отец был слабаком! Он цеплялся за свои идиотские кодексы, за старые традиции, пока весь Токио делили молодые и голодные! Я создал империю! Я построил «Обратную сторону луны» на его прахе! А ты… ты должна была сдохнуть в той канаве вместе с мачехой!
– Ты ничего не создал, – тихо парировала она. – Ты просто паразит, пожирающий остатки чужого величия. И сегодня твоя агония завершится.
Тэтсуя перевел бешеный взгляд на стоявшего рядом с ней Майки.
Лидер «Бонтена» казался в этом пекле чужеродным, потусторонним существом. На его белой коже не выступило ни капли пота. Черная рубашка висела на худых плечах, короткие выбеленные волосы были неподвижны, а пустые обсидиановые глаза смотрели на главу вражеского синдиката так, словно перед ним находилась не живая угроза, а горстка дорожной пыли, которую следовало смести с подошвы.
– Цукиёми, – негромко, но с пугающей вескостью произнес Майки. Звук его голоса заставил даже обезумевшего Санзу замереть с занесенной катаной. – Ты слишком много шумишь перед смертью. Твои склады в Синагаве уже горят. Фабрика в Ота оцеплена моими людьми. Твои деньги… – он едва заметно качнул головой, – теперь принадлежат «Бонтену». У тебя нет будущего.
– Ты думаешь, что победил, щенок?! – Тэтсуя оскалился, обнажая окровавленные зубы. – Думаешь, я отдам тебе этот город?!
Движение главы «Обратной стороны луны» было отчаянным, молниеносным, продиктованным животным ужасом загнанного зверя.
Он не стал целиться в Майки. Тэтсуя прекрасно знал легенды о «Непобедимом Майки» и понимал: Сано Манджиро успеет уйти с линии огня или сократит дистанцию до того, как палец дожмет спуск. В его больном, извращенном сознании вспыхнула единственная мысль – нанести последний, непоправимый удар, который навсегда лишит смысла все происходящее.
Уничтожить ту, ради которой этот мир взбунтовался против него.
Тяжелый ствол крупнокалиберного револьвера метнулся вправо, наводясь прямо на тонкую фигуру Аяме.
– Если я сдохну, ты пойдешь со мной в ад, сестренка!
В тесном, раскаленном пространстве зала время словно сгустилось до вязкости смолы.
Графическая память Аяме сработала за пределами человеческой скорости. В долю секунды ее сознание разложило происходящее на составляющие: барабан револьвера совершает поворот на шестьдесят градусов; боек взводится; черное дуло смотрит точно в центр ее грудной клетки – туда, где за ребрами бьется сердце, отсчитывая ускоренные удары; расстояние – шесть метров сорок сантиметров; скорость пули калибра .44 Magnum – около четырехсот метров в секунду; подлетное время – шестнадцать миллисекунд.
Уклониться было невозможно. Мышечная реакция человека не способна опередить выстрел на такой дистанции.
Но ее анатомические знания, вбитые в подкорку годами изучения медицины, продиктовали единственное движение, способное оставить призрачный шанс на выживание. Не назад. Не на колени.
Она резко сместила центр тяжести вправо и вперед, разворачивая корпус боком, подставляя траектории пули не плоскую проекцию грудины, а косой угол ключично-подмышечной зоны. Внутренний голос, спокойный и ледяной, словно шепот брата на практических занятиях, успел скомандовать: «Выдох. Опустить диафрагму. Спрятать перикард за ребром».
Грохот выстрела разорвал замкнутый зал подобно разрыву артиллерийского снаряда.
Огненная вспышка на срезе ствола ослепила зрение. В ту же миллисекунду раздался звонкий, пронзительный звук раскалывающегося закаленного стекла, утонувший в глухом, влажном ударе свинца о плоть.
Тяжелая экспансивная пуля вошла в левую сторону груди Аяме, прямо под ключицей, в двух сантиметрах выше ареолы.
Но на ее пути встала преграда.
В нагрудном внутреннем кармане куртки Юу, наброшенной на плечи девушки, лежал плоский стеклянный флакон высокой прочности – концентрат парфюма, подаренный Сэчико на мокром бордюре у пепелища. Толстое стекло парфюмерного резервуара, армированное металлической оправой, приняло на себя колоссальную кинетическую энергию выстрела.
Флакон разлетелся в пыль. Сотни стеклянных микроосколков и концентрированное ароматическое масло – дикий жасмин, тяжелый синтетический мускус и сладкие древесные смолы – брызнули во все стороны, смешиваясь с пороховыми газами и раскаленным металлом пули.
Кинетический удар был чудовищным. Он сплющил свинцовый сердечник, деформировал его форму и сбил траекторию на четыре градуса вверх и в сторону, превратив смертоносный прямой прокол левого желудочка в скользящее ранение.
Пуля пробила большую грудную мышцу, сокрушила в крошево третье ребро, рассекла плевру и, пройдя по касательной над дугой аорты буквально в полутора сантиметрах от перикарда, вышла через левую лопаточную зону, вырвав кусок ткани рубашки и впечатавшись в бетонную стену позади.
Воздух выбило из легких Аяме с хриплым, свистящим звуком.
Удар отбросил ее назад, ее ноги подкосились. Боль не пришла сразу – нервная система захлебнулась болевым шоком, оставив лишь ощущение раскаленного железного прута, пробившего грудную клетку навылет.
И в эту секунду весь бункер затопило запахом.
Не запахом крови и горелого мяса. Залом овладел густой, пьянящий, невероятно яркий аромат цветущего сада – жасмин, сладкий мускус и лепестки вишни, высвобожденные из разбитого стекла. Этот запах, созданный Сэчико как символ чистоты и дома, смешался с запахом крови Аяме, окрашивая раскаленный ад в цвета весны.
– Ая-чан!.. – где-то на периферии угасающего сознания послышался придушенный крик Риндо, но его заглушил другой звук.
Звук, от которого в жилах застывала кровь.
Это был не человеческий крик. Это был глухой, утробный треск, с которым лопаются стальные тросы под запредельной нагрузкой.
Майки стоял в полуметре от нее, когда пуля пробила ее тело.
Несколько капель ее крови, смешанной с прозрачным парфюмерным маслом, брызнули ему на щеку и воротник черной рубашки. Запах жасмина – тот самый запах, который он почувствовал в серверной и который впервые за долгие годы не отдавал падалью – ударил ему в ноздри, оскверненный запахом свежего железа.
Он увидел, как ее розовые глаза цвета сакуры распахнулись от шока, как ее тело покачнулось, теряя опору, и как тонкая струйка алой, насыщенной кислородом крови потекла по ее губам.
Что-то внутри Сано Манджиро оборвалось окончательно.
Та тонкая, ржавая переборка, которая еще сдерживала абсолютное безумие «темного импульса», разлетелась в пыль. Лицо лидера «Бонтена» не исказилось яростью – оно мгновенно разгладилось, превратившись в посмертную маску древнего демона. В его обсидиановых глазах не осталось даже черноты; они стали слепыми, бездонными провалами в абсолютное небытие.
– Умри, – прошептал Майки.
Звук его голоса не был громким, но от него содрогнулся воздух.
Тэтсуя даже не успел взвести курок для второго выстрела. Он увидел лишь смазанную вспышку движения, словно сам воздух разорвался перед ним.
Майки преодолел разделявшее их расстояние быстрее, чем летит пуля.
Первый удар пришелся точно в кисть Тэтсуи, державшую револьвер. Удар ноги Майки, проведенный с чудовищной, сокрушительной физической силой, буквально срезал пальцы главы «Обратной стороны луны», вывернув суставы в обратную сторону. Оружие со звоном отлетело в угол зала.
Тэтсуя закричал, но крик захлебнулся в его горле.
Майки схватил его за воротник шелковой рубашки левой рукой, притягивая к себе, и его правый кулак с размаху обрушился в лицо Цукиёми.
Хруст носовых костей и скулы прозвучал сухо, отчетливо. Голова Тэтсуи мотнулась назад, но хватка Майки не позволила ему упасть. Лидер «Бонтена» бил методично, страшно, без эмоций, превращая лицо человека напротив в кровавое месиво. Удар в челюсть – зубы брызнули веером; удар в печень – легкие Тэтсуи с хрипом сжались; удар коленом в солнечное сплетение – раздался сухой треск ломаемых ребер.
– Майки! – заорал Санзу, но в его голосе впервые слышался благоговейный ужас. – Майки, он уже труп!
Но Сано Манджиро не слышал. Он бил снова и снова, вбивая тело врага в стальной стол управления.
Шира Аме, обезумев от зрелища уничтожения своего босса, с визгом бросилась вперед, занося уцелевший серп для удара в спину Майки.
Она не добежала двух шагов.
Холодный клинок катаны Санзу прошил ее грудную клетку насквозь, войдя под левую лопатку и выйдя из грудины прямо сквозь татуировку полумесяца. Глаза Аме остекленели, изо рта хлынула кровь, и Санзу с диким, торжествующим оскалом провернул лезвие, сбрасывая умирающую женщину на залитый водой пол.
– Не смей трогать моего короля, тварь! – прошипел Харучиё.
Майки нанес последний удар.
Его нога, описав идеальную дугу, опустилась на шею Тэтсуи сверху вниз, впечатывая его голову в металл перекрытия. Раздался глухой, окончательный хруст ломаемых шейных позвонков.
Тело главы «Обратной стороны луны» конвульсивно дернулось и затихло навсегда.
Его ультрамариновые глаза застыли, уставившись в потолок пустым, невидящим взглядом. Человек, восемь лет державший в страхе семью Миядзаки и разрушивший столько жизней, превратился в бесформенный комок плоти у подножия разбитого стола.
В зале наступила тишина.
Только пар продолжал с шипением вырываться из труб, да мерно капала кровь с разбитых костяшек пальцев Майки.
Лидер «Бонтена» медленно опустил руки. Его белые волосы были перепачканы чужой кровью, дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными толчками. Он медленно повернул голову.
Тьма в его глазах начала рассеиваться, натыкаясь на яркое пятно на полу.
Аяме лежала на боку, привалившись спиной к основанию бетонной колонны. Под ней медленно растекалась темная, багровая лужа, смешиваясь с мазутом и водой. Ее серебряные волосы растрепались, длинные пряди плавали в крови, лицо стало белым, как мел, а губы приобрели пугающий, синюшный оттенок.
Она не кричала.
Она дышала – тяжело, поверхностно, со свистящим звуком, сопровождавшим каждый вдох. Ее целая правая рука была прижата к ране под ключицей. Пальцы девушки судорожно сжимали края разорванной ткани, пытаясь перекрыть доступ воздуха в плевральную полость.
– Пневмоторакс… – хрипло, едва слышно прошептала она, и кровавая пена выступила на ее губах. – Клапанный… плевра пробита… воздух в средостении…
Ее медицинский ум отказывался отключаться даже на пороге небытия. Графическая память хладнокровно выводила перед гаснущим взором анатомический атлас: смещение трахеи вправо, спадение левого легкого, нарастающее внутригрудное давление. Пуля не задела миокард. Она не попала в сердце. Сердце продолжало биться – часто, аритмично, отчаянно толкаясь в ребра со скоростью сто шестьдесят ударов в минуту.
Оно боролось.
Но нарастающее давление воздуха в плевральной полости грозило пережать полую вену в течение пяти минут, и тогда наступит остановка.
Майки сделал шаг к ней. Затем еще один.
Его шаги больше не были плавными и бесшумными; он шел тяжело, словно преодолевая невидимое сопротивление воды. Он опустился на колени прямо в лужу ее крови, не обращая внимания на грязь, пачкавшую его одежду.
Его бледные, испачканные кровью Тэтсуи пальцы коснулись ее лица.
Кожа Аяме была ледяной, покрытой липкой испариной. Но в ее полуприкрытых глазах оттенка сакуры все еще теплился разум. Она посмотрела на него снизу вверх, и слабая, едва заметная тень понимания коснулась ее побелевших губ.
– Не попал… – выдохнула она, и каждое слово давалось ей с нечеловеческим усилием. – Он… не попал в сердце, Майки…
Майки смотрел на нее, и в его груди, там, где годами царила глухая, мертвая пустота, что-то сжалось с такой невыносимой, физической болью, какой он не испытывал с того дня, когда на его руках умерла Эмма.
Она не плакала. Она не проклинала судьбу. Она лежала с пробитой грудью, истекая кровью в затопленном подвале, и смотрела на него так, словно пыталась утешить его самого.
– Санзу! – голос Майки разорвал пространство зала с яростью раненого тигра. – Кирако сюда! Живо! Если она сдохнет… я перережу глотки всем в этом гребаном порту!
– Босс, она на поверхности, у машин!.. – растерянно отозвался Санзу, впервые видя своего короля в таком состоянии.
– Тащи ее вниз! – взревел Майки, не отрывая взгляда от Аяме. – Риндо, рацию! Вызывайте реанимобиль к третьему пирсу! Немедленно!
Риндо уже сорвал с пояса переговорное устройство, лихорадочно выкрикивая команды на волне медицинской службы синдиката.
Аяме слабо качнула головой. Ее пальцы на ране ослабевали, сознание ускользало, затягиваясь серой, мутной пеленой.
– Дренаж… – прошептала она, пытаясь сфокусировать угасающий взгляд на его лице. – Игла… толстая игла… во второе межреберье… иначе… остановка…
Майки не был врачом. Он умел ломать человеческие тела с идеальной точностью, но никогда не спасал их. Однако смысл ее слов он понял с пугающей ясностью.
– Держись, – он придвинулся вплотную, осторожно, с непривычной, почти пугающей нежностью приподнимая ее голову и плечи, укладывая к себе на колени. Его холодная ладонь накрыла ее слабеющие пальцы на ране, прижимая разорванную ткань к кровоточащему отверстию, создавая подобие герметичной окклюзионной повязки. – Не смей закрывать глаза, Аяме. Ты слышишь меня? Не смей.
– Холодно… – сорвалось с ее губ.
– Я знаю, – его голос дрогнул. Лидер «Бонтена», человек, перед которым трепетал весь преступный мир Японии, сейчас сжимал в объятиях умирающую девушку, и в его глазах стояли сухие, обжигающие слезы бессилия. – Ты хотела варить свой чертов кофе. Ты хотела кормить людей вишневыми тарталетками. Ты не сдохнешь здесь, слышишь меня?! Я не позволю тебе умереть!
Запах жасмина и мускуса становился все слабее, вытесняемый тяжелым, железным запахом артериальной крови.
Тяжелые бронированные двери шлюза с грохотом распахнулись.
В зал вбежала Ямада Кирако. На ходу сбрасывая мокрый плащ, женщина-врач держала в руках массивный реанимационный чемодан. Ее лаймовые глаза мгновенно оценили обстановку: труп Тэтсуи у стола, обезглавленная «Обратная сторона луны» и Майки, стоящий на коленях в луже крови над полуживой девушкой.
– Майки, пусти! – скомандовала Кирако, падая на колени рядом с ними.
– Спаси ее, – тихо, с леденящей угрозой произнес Сано, но его пальцы послушно разжались, освобождая доступ к ране. – Если ее сердце остановится… ты ляжешь рядом с Цукиёми.
– Заткнись и держи ей голову, – огрызнулась Кирако, начисто забыв о субординации. Профессиональный инстинкт взял верх над страхом перед боссом.
Она мгновенно разрезала остатки рубашки Аяме медицинскими ножницами, обнажая бледную кожу. Входное отверстие под ключицей слабо сипело, всасывая воздух при каждом слабом вдохе. Напряженный гемопневмоторакс. Трахея уже сместилась вправо, вены на шее набухли от застоя.
– Пуля прошла выше третьего ребра, сердце цело, но левое легкое коллабировано, плевральная полость забита кровью и воздухом, – быстро проговорила Кирако, выхватывая из стерильного пакета длинную толстую иглу с катетером четырнадцатого калибра. – Нужна немедленная декомпрессия!
– Делай, – приказал Майки.
Кирако нащупала пальцами угол грудины, отсчитала второе межреберье по среднеключичной линии и точным, жестким движением вогнала толстую иглу прямо в грудную клетку Аяме.
Раздался резкий, шипящий свист – воздух под огромным давлением вырвался наружу через канюлю иглы вместе с брызгами темной венозной крови.
Тело Аяме конвульсивно выгнулось на руках Майки. Ее легкие расправились, впуская порцию кислорода. Она сделала глубокий, судорожный вдох, захлебываясь кашлем, и ее веки распахнулись шире. Давление в средостении упало, снимая смертельную блокаду с сердца.
– Дышит! – выдохнула Кирако, накладывая клапанную повязку на рану и одновременно вводя в вену на правом предплечье катетер с раствором полиглюкина для поддержания давления. – Дышит, черт бы ее побрал! Майки, хватай ее на руки! Нам нужно наверх, в реанимобиль! Здесь мы не сможем дренировать полость и ушить сосуды, она истечет кровью за двадцать минут!
Майки не стал ждать повторения.
Он поднялся с колен одним слитным, мощным движением, бережно подхватывая Аяме на руки. Ее голова бессильно опустилась ему на плечо, серебряные пряди волос, мокрые от крови и воды, разметались по его груди. Она весила пугающе мало – хрупкая, тонкая, почти невесомая ноша для человека, привыкшего нести на себе груз десятков смертей.
– Санзу, взорвать здесь все к чертовой матери, – бросил Майки через плечо, направляясь к выходу из бункера. – Чтобы от этой грязи не осталось даже пепла.
– Будет исполнено, мой король, – осклабился Харучиё, уже щелкая тумблерами дистанционных взрывателей на поясе.
Майки нес ее сквозь затопленные коридоры, по скользким металлическим мосткам, мимо трупов боевиков Наги, не обращая внимания на хлещущий сверху штормовой ливень, встретивший их на выходе из шахты.
Холодная вода заливала его лицо, смывая кровь Тэтсуи, но он лишь крепче прижимал Аяме к своей груди, защищая ее раненое тело своим пальто.
Ее губы шевельнулись у самого его уха.
Сквозь шум прибоя и вой сирен прибывающих машин скорой помощи он услышал ее слабый, прерывистый шепот:
– Юу… позвони… Юу…
Майки опустил взгляд на ее бледное лицо. Капли дождя дрожали на ее ресницах, но в уголках глаз застыло спокойствие человека, выполнившего свой долг до конца.
– Твой брат уже знает, – негромко ответил он, и его голос звучал непривычно мягко. – Коконой отправил за ними машину в Тибу. Он будет в больнице раньше, чем тебя довезут до операционной. Ты спасла их, Аяме. Всех троих.
Ее веки дрогнули, и слабая, едва уловимая улыбка тронула бескровные губы.
– Спасибо… Майки…
Она закрыла глаза, проваливаясь в глубокое, целительное беспамятство, когда сильные руки лидера «Бонтена» перенесли ее на носилки внутри ярко освещенного реанимобиля.
***
Рассвет над заливом Йокогамы пробивался сквозь рваные свинцовые тучи полосами холодного, перламутрового золота.
Шторм утих. Море успокоилось, лениво перекатывая серые волны у подножия тринадцатого пирса. В воздухе больше не пахло гарью – соленый океанский бриз вымел следы ночной бойни, оставив лишь свежесть умытого дождем города.
На закрытой вертолетной площадке частной клиники в районе Синагава стояли трое.
Миядзаки Юу не находил себе места. Его перламутрово-золотые волосы были всклокочены, под аметистовыми глазами залегли глубокие черные тени, а пальцы беспрестанно сжимали и разжимали стетоскоп, висевший на шее. Рядом стояла Сэчико, бледная, заплаканная, кутавшаяся в тяжелую куртку Кайто. Сам бармен курил у перил, не сводя спокойных, но предельно собранных сине-черных глаз со стеклянных дверей операционного блока.
Двери бесшумно разъехались.
На площадку вышла Ямада Кирако. На ней был стерильный хирургический костюм, на бахилах темнели засохшие капли, а маска была спущена на шею. Ее лицо выглядело смертельно усталым, но в лаймовых глазах светилось профессиональное торжество.
Юу сорвался с места, преодолев разделявшее их расстояние в два прыжка:
– Как она?! Говорите, черт вас дери! Что с плеврой?! Аорта задета?!
Кирако устало усмехнулась, поднимая ладонь, останавливая поток медицинских терминов:
– Успокойся, коллега. Жива твоя сестра.
Юу замер. Воздух со свистом вырвался из его груди, колени подогнулись, и он едва не осел на бетон, если бы подоспевший Кайто не подхватил его под локоть. Сэчико зажала рот руками, и новые, на этот раз облегченные слезы брызнули из ее глаз.
– Пуля прошла по касательной, – продолжила Кирако, доставая из кармана пачку тонких сигарет. – Раздробила третье ребро, пробила верхнюю долю левого легкого. Было сильное внутреннее кровотечение, гемоторакс, но мы дренировали полость, ушили сосуды и резецировали поврежденный край легкого. Миокард не задет. Перикард интактен. Ей чертовски повезло: если бы траектория отклонилась на пару сантиметров левее… ее бы не довезли до лифта.
– Что отклонило пулю? – хрипло спросил Кайто.
Кирако полезла в карман и вытащила прозрачный пластиковый пакет для вещдоков.
Внутри лежала сплющенная, деформированная свинцовая пуля сорок четвертого калибра, покрытая запекшейся кровью, а рядом с ней – искореженные металлические осколки оправы и толстые стеклянные черепки, от которых даже сквозь полиэтилен исходил тонкий, сладкий аромат жасмина.
– Вот это, – Кирако протянула пакет Сэчико. – Пуля сначала пробила флакон с духами в ее кармане. Стекло приняло на себя часть энергии и изменило угол входа. Твоя химия спасла ей жизнь, девочка.
Сэчико прижала пакет к груди, сотрясаясь от беззвучных рыданий.
– Когда… когда я смогу ее увидеть? – выдавил Юу, вытирая лицо рукавом.
– Через два часа, когда ее переведут из палаты интенсивной терапии, – ответила Кирако, щелкнув зажигалкой. – Наркоз глубокий, она проспит до вечера. Но прогноз благоприятный. Организм молодой, сердце сильное. Через месяц будет бегать.
Она выпустила струю дыма в утреннее небо и добавила, покосившись на вертолетную площадку:
– И еще кое-что, доктор. Тэтсуя мертв. Шира Аме мертва. Акума Наги мертв. Синдикат «Обратная сторона луны» прекратил свое существование сегодня в четыре утра.
Кайто медленно выдохнул, глядя на восходящее солнце:
– А «Бонтен»?
– Сделка выполнена, – раздался спокойный, холодный голос из тени лестничного пролета.
Все обернулись.
Коконой Хаджиме стоял, прислонившись к перилам. В руках он держал тонкую кожаную папку с гербовой печатью.
– Здесь документы на право собственности на земельный участок в Мегуро, – Коконой бросил папку на столик перед Кайто. – Разрешение на строительство коммерческой недвижимости, согласованное со всеми префектурами. Банковский счет на двести миллионов йен на имя Миядзаки Юу для компенсации ущерба. И… личные гарантии безопасности от Сано Манджиро.
Он посмотрел на Юу своим острым, лисьим взглядом:
– Ни один человек из криминального мира больше не побеспокоит вас. Ваша клиника, салон этой девушки, бар Такамии – все находится под абсолютным протекторатом «Бонтена». Любой, кто косо посмотрит в вашу сторону, исчезнет в заливе в течение суток. Это плата за информацию вашей сестры.
– Где Майки? – прямо спросил Юу, сжимая кулаки.
Коконой едва заметно усмехнулся:
– Босс занят. Передел сфер влияния в Канто не ждет. Но он просил передать… – финансист на секунду замолчал, словно подбирая слова, – что он ждет открытия нового кафе. И что в этот раз в меню должен быть обычный черный кофе. Без сахара.
Коконой развернулся и скрылся в дверях, оставив их одних под лучами восходящего солнца.
***
Прошло три недели.
Запах свежей сосновой стружки, масляной краски и крепкого кофе мягко заполнял просторное помещение на углу тихой улицы в районе Мегуро.
Новое здание кофейни «Сакура» отстроили с пугающей скоростью. Строительные бригады, нанятые структура