Я немогу спать без тебя
Сладкая горечь хмельного признания
Утро в доме клонов протекало на удивление мирно, если не считать того, что Вару то и дело ловил на себе многозначительные взгляды. Фёдор, который обычно с головой уходил в работу над чертежами или сценариями, сегодня был подозрительно рассеян. Он то и дело поглядывал на Пятого, словно проверяя, не приснилась ли ему та ночная идиллия.
Вару делал вид, что поглощен своим кофе, хотя внутри у него всё ещё бушевал ураган из непонимания и странного тепла. Он не привык к нежности. Он привык быть занозой в заднице, объектом раздражения, «зелёным троллем», но не тем, кого прижимают к груди, чтобы спастись от бессонницы.
Тишину, нарушаемую только звоном ложек о фарфор, прервал резкий звонок телефона. Вару вздрогнул и вытащил мобильник из кармана. Взглянув на экран, он мгновенно преобразился. Его лицо, обычно скрытое за маской сарказма, вдруг осветилось искренней, почти детской радостью.
– Опа, Лизок! – воскликнул он, вскакивая со стула.
Он быстро отошёл к окну, подальше от любопытных ушей, но клоны всё равно замерли, прислушиваясь. Фёдор невольно напрягся, сжимая в руке вилку.
– Да ладно? Серьёзно?! – голос Вару звенел от восторга. – Ты уже здесь? Нифига себе... Да, конечно! Бегу, лечу, волосы назад! Жди на нашем месте, мелкая.
Вару сбросил вызов и обернулся к присутствующим. На его губах играла улыбка — не та привычная оскаленная ухмылка, а мягкая и счастливая.
– Короче, неудачники, я сваливаю! – объявил он, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс. – Моя лучшая подруга приехала, ура! Наконец-то увижу нормального человека, а не ваши постные мины.
– Подруга? – переспросил Ромео, оживившись. – А она симпатичная? Может, познакомишь?
– Обойдёшься, романтик недоделанный, – Вару показал ему язык и рванул в коридор. – Она мне как сестра, так что даже не думай подкатывать свои розовые шары!
Фёдор проводил его взглядом, чувствуя, как в груди неприятно кольнуло. Он знал о Лизе — Вару иногда упоминал её, называя своей единственной «нормальной» связью с внешним миром. Лиза (или Катя, как она иногда просила себя называть в узком кругу) была для Вару чем-то вроде якоря. Они выросли в одной среде, понимали друг друга с полуслова, и, хотя Фёдор знал, что между ними нет романтики, чувство ревности всё равно предательски подняло голову.
Через пять минут входная дверь хлопнула. Вару ушёл, оставив после себя лишь облако хвойного парфюма и повисшее в воздухе недоумение.
– Кажется, наш зелёный кактус расцвёл, – философски заметил Данте, отпивая чай. – Но помните: когда солнце уходит за горизонт, даже самый яркий цветок закрывает свои лепестки.
– Надеюсь, он не влипнет в неприятности, – пробормотал Зонтик, беспокойно теребя край скатерти.
– Вероятность того, что Вару вернётся трезвым и вовремя, составляет примерно 12 процентов, – констатировал Куромаку, поправляя очки.
Фёдор ничего не сказал. Он просто смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как бессонница, отступившая ночью, готовится нанести новый удар.
***
День тянулся мучительно долго. Клоны разбрелись по своим делам: Пик уехал в гараж, Феликс и Зонтик затеяли генеральную уборку, а Куромаку заперся в кабинете с отчётами. Фёдор пытался рисовать, но карандаш то и дело выводил на бумаге очертания кудрявой головы и острых плеч.
Вечер сменился ночью. Стрелки часов неумолимо приближались к двенадцати, а Вару всё не было. Фёдор мерил шагами гостиную, игнорируя сочувственные взгляды Хелен, которая принесла ему тёплое молоко.
– Он взрослый клон, Фёдор, – мягко сказала она. – Он просто радуется встрече с близким человеком.
– Я знаю, Хелен. Просто... на улице темно. И он Вару. Он притягивает неприятности как магнит.
Наконец, около часа ночи, в замочной скважине послышалось неуверенное шуршание ключа. Фёдор замер в центре комнаты. Дверь распахнулась, и в прихожую буквально ввалился Вару.
Он выглядел... живописно. Волосы растрепаны больше обычного, куртка расстегнута, а очки съехали на кончик носа. От него за версту несло дешевым пивом и чем-то сладким, похожим на коктейли.
– О-о-о, Создатель! – протянул Вару, фокусируя взгляд на Фёдоре. – А ты чего... ик... не спишь? Опять баранов считаешь?
– Вару, ты пьян, – Фёдор подошёл к нему, подхватывая под локоть, чтобы тот не упал.
– Я? Пьян? – Вару рассмеялся, и этот смех был громким и немного надрывным. – Я просто... переполнен эмоциями! Лиза — она крутая, Федь. Она мне сказала, что я... что я придурок. Представляешь? Так прямо и сказала!
Фёдор вздохнул, стараясь не злиться. Он осторожно повел Вару вглубь дома.
– Пойдем, тебе нужно лечь.
– Не-е-ет, подожди, – Вару вдруг остановился и уперся ладонями в грудь Фёдора. Он смотрел снизу вверх, и его глаза, обычно скрытые за зелёными стеклами, сейчас блестели от хмеля и какой-то странной, пугающей честности. – Ты хороший, Федя. Хоть и зануда. И борода у тебя колючая...
Вару икнул и вдруг, подавшись вперед, схватил Фёдора за воротник футболки. Прежде чем Создатель успел что-либо сообразить, губы Вару накрыли его собственные.
Это не был поцелуй из любовных романов Ромео. Это был хаотичный, мокрый, отдающий алкоголем и отчаянием жест. Вару кусался, тыкался носом в щеку, но при этом сжимал ткань одежды Фёдора так сильно, словно боялся сорваться в пропасть.
Фёдор застыл, боясь пошевелиться. Сердце в груди совершило кульбит и, кажется, забыло, как биться дальше. А потом Вару отстранился, тяжело дыша.
– Люблю тебя, прикинь? – прошептал он, и в его голосе не было ни капли привычного стеба. Только голая, пьяная правда. – Бесишь меня... до смерти люблю.
Не дожидаясь ответа и, кажется, сам испугавшись своих слов, Вару развернулся и, пошатываясь, побрёл в сторону своей комнаты. Фёдор стоял в коридоре, прижав пальцы к губам, которые всё ещё горели от этого нелепого поцелуя.
Он слышал, как Вару зашел в свою комнату, как скрипнула кровать, и как всё стихло.
Фёдор остался стоять в темноте. В голове шумело, а в душе расцветало странное, болезненное счастье. Он знал, что завтра Вару, скорее всего, будет всё отрицать, язвить ещё сильнее или вовсе сделает вид, что ничего не помнит. Но это признание, брошенное в пьяном бреду, теперь навсегда останется с Фёдором.
Создатель медленно выдохнул и направился к себе. Сегодня бессонница ему точно не грозила. У него было о чем подумать, и эти мысли были слаще любого сна.