Я отдам тебе своё сердце
Тень над золотой клеткой
За окнами тридцатого этажа столичный мегаполис тонул в серой, промозглой осенней хмари. Дождь методично хлестал по панорамному стеклу, разбиваясь на тысячи мелких струй и искажая огни вечернего проспекта далеко внизу.
Эрика Горцын сидела на мягком ковре перед низким стеклянным столиком, подобрав под себя стройные ноги. Вокруг нее веером лежали плотные листы ватмана, палетки с образцами тканей, угольные карандаши и маркеры. Дипломный проект Академии искусств требовал колоссальной отдачи, но сегодня линии упорно отказывались складываться в нужный силуэт. Грифель крошился, рука вздрагивала, оставляя на белоснежной бумаге грязные, резкие росчерки.
Она устало откинула за спину тяжелую волну волос цвета темного шоколада и потерла виски.
Три года. Ровно три года прошло с тех пор, как отец вырвал ее из привычной жизни, посадил в тонированный джип и увез посреди ночи, словно беглянку. Барон Горцын никогда не терпел неповиновения. Он спрятал ее так надежно, как только мог: закрытый элитный комплекс, круглосуточная охрана у дверей, личный водитель с армейской выправкой и бронированное авто для любых перемещений. Золотая клетка с высокими потолками, дизайнерской мебелью и привкусом непреходящего одиночества.
Эрика знала причину этой изоляции. И каждую ночь, стоило лишь сомкнуть веки, она видела лицо своего палача.
Филлип.
В памяти неизменно всплывал запах летнего соснового бора, треск костра и безумный, пугающий блеск антрацитовых глаз. Она помнила, как его пальцы до боли сжимали ее предплечья, сминая тонкую ткань открытого платья, помнила его ярость, клокочущую в горле, и тот поцелуй — жадный, жестокий, отдающий кровью от прикушенной губы и горьким привкусом собственничества. До того дня он был для нее всем: грозным щитом, вспыльчивым защитником, братом, чья забота порой переходила все разумные границы. Но в ту ночь маска спала. Под ней оказался зверь, который не собирался делить ее ни с кем в целом мире.
Эрика зябко повела худенькими плечами, кутаясь в оверсайз-кардиган из кремового кашемира. Взгляд темно-синих, с глубоким изумрудным переливом глаз упал на отражение в стекле. Она повзрослела. Исчезла подростковая угловатость, черты лица стали тоньше, изящнее, пухлые губы сохранили природную нежность, но во взгляде поселилась скрытая настороженность загнанной лани.
Она скучала по отцу, по шуткам Жора, по материнским объятиям. Но больше всего она боялась. Боялась, что эта тишина — лишь иллюзия.
Внезапно свет в гостиной моргнул.
Эрика замерла, замерев с карандашом в пальцах. Затем люстра погасла вовсе, погрузив пентхаус в полумрак, разбавляемый лишь холодным светом мегаполиса за панорамным окном.
– Тарзан? – негромко позвала она, назвав позывной старшего из охранников отца, дежуривших в прихожей. – Что со щитком?
Тишина.
Ни тяжелых шагов двухметрового цыгана, прошедшего с ее отцом не одну перестрелку, ни привычного скрипа кожаной кобуры. Лишь глухой, едва различимый шорох в коридоре, похожий на звук волочащегося по дорогому паркету груза.
Сердце Эрики пропустило удар и заколотилось где-то в горле, поднимая волну первобытного, липкого ужаса. Она медленно поднялась на ноги, отступая спиной к панорамному окну. Карандаш с тихим щелчком покатился по стеклянной столешнице.
– Тарзан, это не смешно, – ее голос дрогнул, предательски сорвавшись на шепот.
Входная дверь в глубине холла мягко щелкнула, закрываясь на электронный замок. Тяжелые, неторопливые шаги разрезали тишину квартиры. Тот, кто шел, не прятался. Он ступал по-хозяйски, уверенно, размеренно впечатывая тяжелые армейские ботинки в пол.
В гостиную ворвался запах. Запах сырого дождя, дорогого табака, холодного оружейного металла и чего-то до боли знакомого, въевшегося в ее память на генетическом уровне.
Из тени коридора в мерцающий полумрак комнаты шагнул высокий, массивный силуэт.
Эрика задохнулась. Воздух застрял в легких раскаленным стеклом.
– Здравствуй, Лиса, – хриплый, низкий, чуть насмешливый голос ударил по натянутым нервам хлеще пощечины.
Перед ней стоял Филлип.
Он изменился. За эти три года мальчишеская угловатость окончательно выковалась в сокрушительную, опасную физическую мощь. Широкие плечи натягивали мокрую от дождя черную кожаную куртку, светлые, почти пшеничные волосы были растрепаны, а на скуле белел свежий, едва затянувшийся шрам. Но хуже всего было лицо: резкие, хищные черты заострились, а черные глаза смотрели на нее с таким голодным, пожирающим безумием, что пол под ногами Эрики, казалось, превратился в зыбучий песок.
– Ты... – сорвалось с ее побелевших губ. Она сделала еще один шаг назад, пока не уперлась спиной в холодное панорамное стекло. Бежать было некуда. – Как ты... где охрана?
Филлип усмехнулся одними уголками губ, но эта усмешка не коснулась его мертвого, лихорадочного взгляда. Он медленно пошел на нее, не спуская глаз, словно хищник, который слишком долго выслеживал добычу и теперь смаковал каждую секунду финала.
– Твои псы спят, маленькая, – спокойно отозвался он, поправляя манжет куртки. На костяшках его пальцев виднелись свежие ссадины. – Старик Горцын стареет, раз думал, что пара бывших наемников сможет спрятать от меня то, что принадлежит мне по праву.
– Я не твоя! – выкрикнула Эрика, судорожно сжимая кулаки. Дрожь колотила ее тело, но цыганская кровь отца вспыхнула внутри, заставляя вздернуть подбородок. – Убирайся отсюда, Фил! Мой отец узнает... он сотрет тебя в порошок! Яровы не прикроют тебя на этот раз!
Филлип остановился всего в полуметре от нее. Он подавлял ее своими габаритами, своей тяжелой, давящей аурой неконтролируемой силы. От него веяло чистой, дикой опасностью. Он окинул ее взглядом с ног до головы: босые тонкие ступни, домашние леггинсы, растянутый кардиган, спадающий с одного хрупкого плеча, обнажая бледную ключицу. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки.
– Ты думаешь, меня волнует твой отец? – почти шепотом произнес он, и в этом тихом тоне сквозило чистое безумие. – Ты думаешь, меня волнует мой собственный отец? Стас? Весь этот гребаный бизнес?
Он резко сократил расстояние, и прежде чем Эрика успела отшатнуться, его широкая, мозолистая ладонь легла ей на шею, обжигая холодом улицы. Большой палец мягко, с пугающей нежностью огладил линию ее челюсти, чувствуя, как под тонкой кожей сумасшедше бьется пульс.
– Три года, Лиса, – прорычал он, склоняясь к ее лицу так близко, что его горячее дыхание обожгло ее щеку. – Ты знаешь, каково это — сдыхать от жажды каждый гребаный день? Захлебываться собственной кровью и водкой, потому что в этом чертовом мире нет твоего запаха?
– Пусти меня... – прошептала она, пытаясь оттолкнуть его руками, упершись в каменную грудь. Но его тело было монолитом. Ее слабые удары не сдвинули его ни на миллиметр. – Фил, пожалуйста. Ты не в себе. Ты болен!
– Я болен тобой с семи лет, – отрезал он без тени сомнения. Чернота его глаз была бездонной, в ней не осталось места жалости. – Я терпел, пока мы были детьми. Я ломал кости каждому уроду, который смотрел на твои ноги, и ждал. Ждал, пока ты вырастешь. А потом старый ублюдок решил запереть тебя здесь.
Его пальцы на ее шее слегка сжались — не для того, чтобы причинить боль, а чтобы зафиксировать, лишить даже призрачной надежды вырваться. Другой рукой он легко, словно пушинку, перехватил ее за талию и прижал к себе. Ткань ее тонкого кардигана не спасала: она почувствовала ледяные пуговицы его куртки и жесткую рукоять пистолета в оперативной кобуре под его мышкой.
– Ты никуда не пойдешь со мной, если будешь кричать, – сказал он хрипло, упираясь лбом в ее лоб. – Мы поедем тихо. Ты соберешь только то, что тебе дорого, и мы уедем домой.
– Мой дом не с тобой! – Эрика дернулась, и в ее глазах цвета грозового океана блеснули злые, отчаянные слезы. – Ты монстр, Фил! Ты помнишь, что ты сделал на моем дне рождения? Ты чуть не убил человека! А в лагере? Ты решил, что можешь распоряжаться мной, моим телом, моей жизнью?! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!
Слово «ненавижу» эхом отскочило от бетонных стен пентхауса.
На мгновение в черных глазах Филлипа что-то надломилось, вспыхнула острая, нечеловеческая боль, но в следующую секунду она сгорела дотла, уступив место мрачному триумфу.
Он криво усмехнулся.
– Ненавидь, – выдохнул он прямо в ее приоткрытые, дрожащие губы. – Ненавидь меня сколько влезет, девочка. Плачь, кусайся, бей посуду. Но ты будешь делать это в моем доме.
– Мой отец убьет тебя, – упрямо прошептала она, тяжело дыша и не в силах разорвать этот удушающий зрительный контакт.
– Твой отец проиграл эту партию в тот момент, когда перестал смотреть тебе за спину, – Филлип провел носом по ее шее, глубоко, с мучительным наслаждением втягивая аромат ее кожи — смесь ванили, свежей бумаги и чистого девичьего тепла. Его передернуло от этой дозы, словно наркомана, наконец получившего чистый концентрат после трех лет ломки. – Он отдаст тебя мне. Сам. Потому что иначе начнется бойня, в которой Горцыны потеряют всё.
– Ты блефуешь...
– Я никогда не блефую, когда дело касается тебя, Лиса. – Он оторвался от ее кожи и посмотрел ей прямо в душу. В его голосе не было ярости, только холодная, железная уверенность хищника, захлопнувшего капкан. – Завтра утром ты наденешь кольцо. Мое кольцо. Ты станешь миссис Яровой. И больше ни один человек на этой земле — ни твой отец, ни мой брат, ни сам господь бог — не посмеет встать между нами.
– Я никогда не скажу «да», – отчеканила она, глядя на него сквозь пелену слез, хотя внутри все сжималось от леденящего предчувствия неизбежного.
– Скажешь, – спокойно ответил Филлип, и его пальцы скользнули на ее затылок, запускаясь в мягкие темные волосы. – Ты сделаешь это ради своей семьи. Ради Жора. Ради отца, чье сердце не выдержит войны. Ты умная девочка, Эрика. Ты спасешь их. А я... я спасу себя.
Он не стал дожидаться ее ответа. Наклонившись, Филлип накрыл ее губы своими — тяжело, властно, не оставляя пространства для маневра. Этот поцелуй не был похож на тот, детский, на опушке леса. В нем не было сомнений. В нем была абсолютная, давящая власть мужчины, взявшего свое. Он целовал ее жадно, сминая ее сопротивление, заставляя захлебнуться его вкусом, его силой, его безумием.
Эрика задохнулась от нахлынувших чувств. Это был кошмар, оживший наяву, но где-то на самом дне ее существа, под слоями страха и ненависти, отозвалась та опасная, темная искра, которую он разжег в ней еще в юности. От этой искры становилось жарко и тошно одновременно.
Когда он наконец отпустил ее, тяжело дыша и глядя на ее покрасневшие, припухшие губы, Эрика едва удержалась на ногах. Ее колени подгибались.
Филлип отступил на полшага, стянул с себя мокрую куртку и небрежно бросил ее на дизайнерский диван, оставшись в черной рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими крепкие предплечья, покрытые татуировками.
– У тебя полчаса, Лиса, – его голос вновь стал деловым, жестким и собранным. Он вытащил из кармана брюк пачку сигарет, щелкнул дорогой зажигалкой и глубоко затянулся, наполняя комнату сизым дымом. – Собери документы и пару любимых тряпок. Остальное я куплю тебе завтра в любом магазине города.
– А если я откажусь? – тихо спросила она, обхватив себя руками за плечи в тщетной попытке защититься от его присутствия.
Филлип медленно выпустил струю дыма к потолку и бросил взгляд на черные панорамные окна, в которых отражался огромный, равнодушный к ее судьбе город.
– Тогда я вынесу тебя отсюда на руках в том, в чем ты есть, – просто ответил он, стряхивая пепел прямо на безупречный дубовый паркет. – А этот пентхаус сгорит через десять минут после того, как мы сядем в машину. Выбирай.
Эрика посмотрела на разбросанные на полу эскизы. На ее мечты о спокойной жизни, об искусстве, о свободе от криминального мира отцов. Все это сейчас казалось детской сказкой, рассыпающейся прахом перед лицом надвигающейся бури.
Она молча развернулась и пошла в спальню.
Сзади раздался тихий, удовлетворенный смешок зверя, который наконец загнал свою добычу в угол и теперь вел ее в собственное логово. Война кланов началась сегодня. И ее ценой была она сама.