Я отдам тебе своё сердце
Иллюзия побега
Дверь спальни с глухим стуком захлопнулась, отрезая Эрику от гостиной, где остался пахнущий дождем и порохом кошмар ее детства.
Она прижалась спиной к полированному дереву, судорожно хватая ртом воздух. Сердце колотилось о ребра с такой силой, словно пыталось пробить грудную клетку и вырваться наружу. В ушах звенело, а губы все еще горели — сожженные, оскверненные его жадным, не знающим пощады поцелуем. На языке остался отчетливый металлический привкус крови и горький след дорогого табака.
– Дьявол... психопат ненормальный... – хриплый шепот сорвался с ее губ.
Дрожь в пальцах была такой сильной, что Эрика едва смогла повернуть защелку замка. Щелчок прозвучал жалко, почти смехотворно. Какая наивность — думать, что межкомнатная защелка удержит зверя весом под девяносто килограммов, который три года выбивал двери особняков ее отца.
Три года. Она свято верила, что эти три года стали спасением. Думала, что время способно затянуть раны, выветрить юношеские бредни, погасить нездоровое пламя. Но в Филлипе ничего не погасло. Напротив — его извращенная, ядовитая любовь лишь вызрела в кромешной тьме, превратившись в абсолютное, хладнокровное безумие. Он не просто искал ее. Он буквально сдыхал без нее, разрушая все вокруг, и теперь готов был спалить весь мир до основания, лишь бы снова не оказаться в том персональном аду, из которого только что выбрался.
Времени не было. Полчаса. Он дал ей жалкие тридцать минут.
Эрика отлипла от двери и бросилась к гардеробной. Ярость и растерянность смешались в гремучую смесь, застилая глаза горячей пеленой, но цыганская кровь Барона не позволяла разрыдаться и опустить руки. Горцыны не сдавались без боя. Никогда.
Она распахнула шкаф и вытащила небольшую дорожную сумку из прочной черной кожи. Что брать? Что вообще берут с собой, когда тебя увозит в преисподнюю человек, поклявшийся надеть на твой палец кольцо?
Руки действовали машинально, повинуясь лихорадочным импульсам мозга.
Документы. Паспорт, права, свидетельство — плотная папка из потайного ящика прикроватной тумбочки полетела на дно сумки. Туда же отправился тонкий конверт со сбережениями в валюте, которые отец на всякий случай оставлял ей на экстренные расходы. Карты бесполезны: Филлип или его люди отследят любую транзакцию за секунды, а вот наличные... наличные могли подарить ей свободу, если представится хотя бы крошечный шанс.
Затем — ее эскизы. Папка с плотными листами ватмана, над которыми она сидела буквально полчаса назад, мечтая о Париже, Милане и собственном модном доме. Наброски летящих шелковых платьев, строгих пальто, игра фактур и линий — ее жизнь, ее мечта, растоптанная тяжелым армейским ботинком Ярового. Она не могла оставить их здесь на сожжение. Сумка надулась, молния с треском сошлась.
Пара сменного белья, теплый шерстяной свитер. Все. Больше ничего не имело значения.
Эрика сбросила с себя растянутый кашемировый кардиган и тонкие домашние леггинсы. Холодный воздух спальни обжег обнаженную кожу, покрыв ее гусиной кожей. Она быстро натянула плотный темно-серый спортивный костюм из плотного хлопка, заправила шнурок на поясе и сунула босые ноги в удобные кожаные кроссовки на толстой подошве. В этом можно было бежать. В этом можно было драться, если потребуется.
Длинные, густые волосы цвета горького шоколада она перехватила резинкой, стянув в тугой хвост на затылке.
Эрика подняла взгляд на огромное ростовое зеркало в золоченой раме и замерла.
Отражение пугало. Бледное, словно мрамор, лицо, лихорадочный изумрудный блеск в темно-синих, расширенных от адреналина зрачках, припухшие, искусанные губы. Она выглядела маленькой, хрупкой, почти беззащитной на фоне гигантской, роскошной спальни.
«Боже... – обожгла внезапная, отрезвляющая мысль. – Я и правда делаю это. Я собираю вещи, чтобы уйти с ним. С чудовищем».
В голове набатом застучали его слова, сказанные с пугающей, тяжелой нежностью: *«Завтра утром ты наденешь кольцо. Ты станешь миссис Яровой».*
Холодная волна ужаса прокатилась от затылка к пяткам. Стать его женой? Принадлежать ему по закону, по обычаям их темного, криминального мира, из которого отец так отчаянно пытался ее вырвать? Нет. Это не просто брак. Это пожизненный приговор. Быть собственностью беround бешенного пса, чьи руки по локоть в чужой крови. Засыпать каждую ночь в ожидании новой вспышки его неконтролируемой ревности. Ловить на себе его голодный, собственнический взгляд каждый божий день до конца своих дней.
– Нет, – выдохнула она в тишину спальни, сжимая кулаки так, что короткие ногти впились в ладони. – Лучше сдохнуть.
Эрика резко обернулась, лихорадочно осматривая комнату. Должен быть выход. Пентхаус занимал весь верхний уровень, но это была не глухая коробка.
Она метнулась к панорамной стеклянной двери, ведущей на открытую угловую террасу. Замок поддался с легким щелчком, и в комнату вместе с порывом ледяного ветра ворвался шум дождя и гул далеких столичных автострад.
Эрика выскочила на мокрую гранитную плитку террасы, не обращая внимания на хлещущие по лицу ледяные капли. Подошла к кованым перилам и посмотрела вниз.
Тридцать этажей до земли. Город лежал внизу размытым морем неоновых огней — далекий, безразличный, смертоносный. Но прямо под углом ее террасы, тремя этажами ниже, выступала широкая крыша технического блока и закрытого зимнего сада соседа снизу.
Три этажа. Около десяти метров чистой пустоты. Прыгать туда — самоубийство, кости раздробятся в пыль. Но что, если...
Взгляд Эрики заметался по террасе. Прочные тканевые чехлы от уличной мебели, толстый канат, удерживающий декоративный навес от ветра, простыни из спальни... Связать? Спуститься?
Она закусила губу, чувствуя, как дождь мгновенно промочил ткань костюма на плечах. Это безумие. Канат не выдержит, руки соскользнут по мокрой синтетике, и она рухнет вниз, прямо на острые выступы вентиляционных шахт.
Но был другой путь.
Эрика вспомнила: в дальнем углу террасы, за декоративной перегородкой из вечнозеленого плюща, находилась техническая металлическая лестница для мойщиков окон и пожарный люк, ведущий на внешнюю эвакуационную лестницу здания. Если люк не заперт на висячий замок, она сможет спуститься на несколько пролетов вниз, выйти на черную лестницу подъезда и раствориться в лабиринтах нижних парковок еще до того, как истекут его тридцать минут.
Сердце забилось с новой, отчаянной надеждой.
Она сделала шаг к декоративной решетке, но внезапный резкий треск заставил ее застыть на месте.
Звук донесся из спальни.
Тонкая деревянная защелка двери не просто щелкнула — она с сухим, жалобным хрустом вылетела из косяка вместе с куском белой штукатурки.
Эрика отшатнулась назад, прижавшись мокрой спиной к холодным перилам террасы.
В проеме распахнутой настежь двери стоял Филлип.
Он даже не запыхался. Черная рубашка с расстегнутым воротом слегка натянулась на мощной груди, мокрые светлые волосы падали на лоб, скрывая тяжелый, давящий взгляд. В полумраке комнаты его массивная фигура казалась почти неестественно огромной, закрывающей собой единственный путь к отступлению. В опущенной правой руке он держал стакан с янтарным виски, который, видимо, налил себе в ее баре.
Филлип медленно перевел взгляд со сломанного замка на пустую гардеробную, затем на собранную черную сумку на кровати, и, наконец, его черные глаза сфокусировались на ней. На Эрике, стоящей под проливным дождем на самом краю террасы.
Секунду в воздухе висела звенящая, ядовитая тишина, нарушаемая лишь шумом ливня.
Затем на резких, породистых губах Филлипа расплылась медленная, жуткая усмешка. Он сделал глоток прямо из стакана, не сводя с нее немигающего взора, и шагнул на балкон. Его тяжелые ботинки гулко ступали по мокрому граниту.
– А я-то надеялся, Лиса, что за эти годы ты хоть немного поумнела, – его низкий, хриплый голос легко перекрыл шум стихии. В нем не было крика, но от этого спокойствия кровь стыла в жилах куда быстрее, чем от ярости. – Ты правда думала спрятаться от меня за этой щепкой?
Эрика инстинктивно вцепилась пальцами в ледяное железо перил за своей спиной, чувствуя, как холод проникает сквозь кожу до самых костей.
– Не подходи ко мне, – процедила она сквозь зубы, вздергивая подбородок. Голос предательски дрожал, но взгляд темно-синих глаз жег ненавистью. – Сделай еще шаг, Яров, и я спрыгну. Клянусь, я шагну вниз.
Филлип остановился в трех метрах от нее. Он опустил руку со стаканом, наклонил голову набок и окинул ее фигуру медленным, оценивающим взглядом — мокрая ткань костюма, облепившая ее тонкую талию и острые плечи, капли дождя, стекающие по нежным щекам, вздымающаяся от частого дыхания грудь.
В его черных глазах вспыхнул опасный, хищный голод.
– Не спрыгнешь, – спокойно ответил он, делая еще один неторопливый шаг вперед. – Ты слишком сильно любишь жизнь, маленькая. Ты любишь свои тряпки, свои дурацкие рисунки, запах кофе по утрам. Ты хочешь жить. И ты слишком цыганка, чтобы сдохнуть на потеху дождю, так и не отомстив мне.
– Ты ничего обо мне не знаешь! – крикнула она, и ветер швырнул мокрую прядь волос ей на лицо. – За эти три года я изменилась, Фил! Я больше не та тринадцатилетняя девочка, которой ты ломал игрушки и отгонял друзей! Я выросла! И я предпочту разбиться в лепешку на этом гребаном асфальте, чем позволить тебе прикасаться ко мне!
Улыбка мгновенно сползла с лица Филлипа.
Челюсти мужчины сжались с такой силой, что на скулах заходили желваки. Стакан в его пальцах опасно скрипнул, но не разбился — он просто разжал пальцы, и дорогой хрусталь с глухим звоном упал на гранит, разлетаясь на сотни мелких осколков, а дорогой алкоголь смешался с дождевой водой.
– Не смей, блять, говорить о смерти, – прорычал он, и в этом звуке прорезалось то самое первобытное, неконтролируемое бешенство, которого боялись все авторитеты города.
Он не пошел — он метнулся к ней, сокращая расстояние в долю секунды.
Эрика вскрикнула и дернулась в сторону, пытаясь проскользнуть мимо него к техническому люку, но ее маневр был обречен с самого начала. Филлип среагировал с молниеносной реакцией бойца: его железная ладонь намертво сомкнулась на ее запястье, дернув на себя с такой сокрушительной силой, что земля ушла у нее из-под ног.
Эрика с глухим ударом врезалась в его каменную грудь. Не успела она опомниться, как вторая рука Ярова обвила ее талию, намертво прижимая к себе и поднимая в воздух, лишая всякой опоры.
– Пусти! Пусти меня, зверь! – забилась она в его хватке, колотя кулаками по его плечам, впиваясь ногтями в мокрую ткань его рубашки.
Филлип даже не поморщился от ее ударов. Для его массивного, тренированного тела эти выпады были не больнее укусов бабочки. Он легко, словно держал охапку цветов, развернулся и понес ее обратно в теплое нутро пентхауса.
– Угомонись, Лиса, – глухо бросил он ей на ухо, внося ее в спальню.
Пипком ботинка он с грохотом захлопнул балконную дверь, отсекая вой ветра и ледяные потоки дождя.
Филлип не швырнул ее на кровать, как она со страхом ожидала. Он опустил ее на ноги, но не выпустил из кольца своих рук, прижав спиной к ближайшей стене рядом с гардеробной. Его тяжелое, разгоряченное тело полностью блокировало любое движение. Его мокрая рубашка прилипла к ее толстовке, передавая обжигающее тепло его кожи.
Эрика тяжело, с всхлипами дышала, глядя на него снизу вверх. Темные волосы разметались по плечам, мокрые ресницы слиплись, а в глубине сапфировых глаз бушевал настоящий шторм из бессильной ярости и леденящего страха.
– Ненавижу... – выдохнула она прямо в его лицо, не отводя взгляда. – Ненавижу тебя, Филлип. Всю жизнь ненавидела.
Филлип тяжело дышал ей в губы. Его светлые волосы промокли насквозь и темными прядями липли ко лбу, придавая его острым, хищным чертам еще более опасный, пугающий вид. В его черных глазах плескалась чистая тьма — глубокая, жадная, поглощающая.
Он медленно поднял руку. Его широкая, горячая ладонь, пахнущая порохом и дождем, легла на ее влажную щеку. Грубый большой палец стер с ее бледной кожи дождевую каплю, задержавшись на дрожащей нижней губе, слегка надавливая на нее, словно проверяя на мягкость.
– Врешь, – хрипло, почти ласково произнес он, и от этого интимного контраста по спине Эрики побежали мурашки. – Ты можешь врать отцу, можешь врать своим столичным подружкам, можешь обманывать себя перед этим зеркалом. Но не мне.
– Я не вру!
– Ты дрожишь не от ненависти, Лиса, – он наклонился ближе, коснувшись кончиком носа ее виска, жадно втягивая ее запах — мокрые волосы, ваниль и чистый адреналин. Его голос упал до низкого, вибрирующего шепота, от которого внутри у нее все сжалось в тугой, пульсирующий узел. – Ты помнишь лагерь. Помнишь ту ночь у костра. Помнишь, как плавилась под моими руками, пока твой старик не приставил ствол к моему затылку.
– Ты заставил меня! Ты силой...
– Я никогда не брал тебя силой, – оборвал он жестко, и в его голосе звякнула сталь. Пальцы на ее щеке переместились на подбородок, слегка приподнимая ее лицо вверх, заставляя смотреть прямо в черную бездну его глаз. – Если бы я захотел взять тебя силой, ты бы стала моей в ту же секунду, как тебе исполнилось шестнадцать. Я ждал. Я гнил заживо три года, пока ты рисовала свои картинки в этой стеклянной банке. Но лимит моего терпения исчерпан. До дна, Эрика.
Он отпустил ее подбородок и перевел взгляд на кровать, где сиротливо лежала ее кожаная сумка.
– Ты собрала вещи. Молодец. Спортивный костюм — практично. Нам предстоит долгая дорога.
– Я никуда не поеду, – с отчаянным упрямством повторила она, вжимаясь затылком в стену. – Мой отец...
– Твой отец прямо сейчас получает сообщение от моего брата, – перебил ее Филлип с ледяным спокойствием, доставая из кармана брюк вибрирующий смартфон. Он бросил взгляд на экран и сбросил вызов. – Стас уже на встрече с верхушкой клана Горцыных. Они пьют коньяк в закрытом клубе и обсуждают условия слияния наших территорий.
Эрика замерла, чувствуя, как внутри все обрывается.
– Какого слияния?..
– Мирного, Лиса, – губы Филлипа тронула кривая, жестокая полуулыбка. – Старик Горцын умен. Он знает, что если откажет, начнется передел, в котором цыганские кварталы сгорят первыми. Яровы контролируют порты и поставки оружия. У вас только люди и наркотрафик на юге. Война уничтожит вас. Твой отец отдаст тебя, чтобы спасти свой народ. И чтобы спасти твоего драгоценного братца Жора, который так любит гонять на папиных спорткарах без охраны.
– Ты... ты угрожаешь Жору? – ее голос сорвался на сиплый вскрик. В глазах плеснул неподдельный, материнский ужас за младшего брата. – Он же рос с тобой! Он считал тебя старшим!
– Мне плевать на всех, кроме тебя! – вдруг рявкнул Филлип с такой звериной мощью, что задрожали хрустальные подвески на люстре. Его маска спокойствия треснула, обнажив бушующий внутри ад. – Мне насрать на Жора, насрать на Стаса, насрать на отца и весь их гребаный совет директоров! Ты до сих пор не поняла?! Я живу, только пока ты дышишь рядом! Если ради того, чтобы запереть тебя в своем доме, мне придется перерезать глотку половине города — я сделаю это и даже не вытру нож!
В спальне повисла тяжелая, удушающая тишина.
Эрика смотрела на него, и впервые в жизни до нее дошел весь масштаб катастрофы. Перед ней стоял не просто избалованный сын мафиозного босса. Перед ней стояло стихийное бедствие. Человек, лишенный тормозов, морали и страха смерти. Его одержимость переросла границы человеческого понимания. Бороться с ним логикой, мольбами или угрозами было все равно что пытаться остановить лавину голыми руками.
Филлип медленно выдохнул сквозь зубы, силой воли загоняя бешенство обратно в клетку. Он поправил ворот рубашки, вновь становясь тем самым собранным, смертоносным хищником.
– Время вышло, – произнес он ровным, не терпящим возражений тоном.
Он шагнул к кровати, подхватил одной рукой ее тяжелую сумку и закинул ремень на плечо. Затем повернулся к ней, протягивая широкую, покрытую шрамами ладонь.
– Идем по-хорошему, Лиса. Сама. На своих двоих. Или я перекину тебя через плечо, как мешок с картошкой, и спущу мимо консьержа. Выбирай.
Эрика посмотрела на его протянутую руку. На массивные костяшки пальцев, на золотую печатку с гербом семьи Яровых на мизинце.
Это был конец ее короткой, хрупкой свободы. Золотая клетка отца сменилась железным капканом Филлипа. Но, глядя на этого монстра, она вдруг вспомнила, чья кровь течет в ее жилах. Кровь древнего, непокорного кочевого народа, который никогда и никому не покорялся до конца.
Она не вложила свою ладонь в его руку. Гордо вздернув подбородок, Эрика оттолкнулась от стены и прошла мимо него, нарочно задев его плечом.
– Я пойду сама, – бросила она ледяным тоном, не оборачиваясь. – Но не надейся, Яров. Ты можешь надеть на меня кольцо. Можешь запереть меня в четырех стенах. Но твоей я не стану никогда.
Филлип посмотрел ей вслед. На ее прямую, гордую спину, на уверенную поступь маленьких ног, на яростный огонь, полыхавший в каждом ее движении.
В полумраке коридора его темные глаза вспыхнули торжествующим, безумным светом.
– Посмотрим, девочка, – тихо прошептал он в пустоту комнаты, сжимая ремень ее сумки. – Посмотрим.
И шагнул следом за ней в надвигающуюся ночь.