Я отдам тебе своё сердце
Холодный пепел и живой огонь
Бронированный внедорожник плавно рассекал густую пелену ночного дождя. Дворники мерно скрипели по лобовому стеклу, сбрасывая тяжелые потоки воды, а в салоне царил мягкий полумрак, разбавляемый лишь янтарной подсветкой приборной панели.
Эрика сидела на пассажирском сиденье, вжавшись в кожаную обивку двери и упрямо глядя в черное окно. Ее бил мелкий, нервный озноб. Мокрая ткань спортивного костюма неприятно липла к телу, напоминая о безумной попытке побега на тридцатом этаже.
Филлип вел машину одной рукой, расслабленно положив предплечье на массивный руль. Все то дикое, сокрушительное бешенство, которое клокотало в нем в пентхаусе, словно испарилось без следа. Он дышал ровно, глубоко, лицо разгладилось, утратив хищный оскал. Рядом с ней, слыша ее дыхание и чувствуя ее запах, он казался человеком, который наконец добрался до оазиса после трех лет блуждания по раскаленной пустыне.
В салоне тихо щелкнул климат-контроль — Филлип добавил тепла.
Затем, не отрывая взгляда от пустынной трассы, он потянулся назад, нащупал свою сухую куртку из мягкой шерсти и, развернув ее, накрыл колени и плечи Эрики.
– Убери, – глухо бросила она, передернув плечом. – Мне не холодно.
– Не ври, – спокойно ответил он, и его голос звучал пугающе мягко, почти ласково. – У тебя губы синие, Лиса. Погрейся. До дома еще сорок минут.
– Это не мой дом. И никогда им не станет.
Филлип коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было яда. Он опустил правую руку с руля и накрыл ее сжатые, ледяные пальцы своей горячей ладонью. Эрика попыталась выдернуть руку, но он мягко переплел свои длинные пальцы с ее, не позволяя отстраниться, но и не причиняя боли.
– Злись, – тихо произнес он, бросив на нее быстрый, пронзительный взгляд черных глаз. – Кричи, бей стекла, проклинай меня на всех цыганских наречиях. Главное — сиди здесь. Рядом. Больше мне ничего не нужно.
– Ты сумасшедший, Фил, – прошептала она, и в ее голосе вместо гнева вдруг прозвучала безмерная, звенящая усталость. – Ты уничтожил мою жизнь. Я училась. Я впервые за столько лет чувствовала себя просто человеком, а не разменной монетой между двумя кланами. Зачем? Неужели во всем городе мало женщин, готовых ползать перед тобой на коленях?
Филлип замолчал. Автомобиль мягко вошел в поворот, взрезая фарами лесную тьму загородного шоссе.
– Мне не нужны женщины, – сказал он наконец, и в его низком тембре прорезалась такая обезоруживающая, обнаженная искренность, от которой у Эрики перехватило дыхание. – Мне нужна ты. С того самого дня, когда тебе было семь, а мне десять, и ты разбила коленку у нас в саду. Ты плакала, а я готов был убить гребаный гравий за то, что он посмел тебя оцарапать. Ты думаешь, я хотел этой грязи? Хотел ломать кости, напиваться до беспамятства и стрелять в людей? Без тебя внутри меня была пустота, Эрика. Чертова дыра, которую нельзя было заткнуть ничем.
Он поднес ее тонкую кисть к своим губам и коснулся костяшек пальцев невесомым, обжигающим поцелуем.
– Теперь ты здесь. И эта дыра затянулась.
Эрика замерла, не находя сил отдернуть руку. Сердце предательски дрогнуло. Этот контраст между зверем, способным перерезать глотку ради победы, и этим уязвимым мальчишкой, который смотрел на нее как на божество, сбивал с толку. В нем всегда жили эти две сущности. И именно эта дикая, всепоглощающая преданность когда-то заставляла ее четырнадцатилетнее сердце замирать от странного, запретного восторга.
Она отвернулась к стеклу, но руку так и не забрала, позволив его теплу медленно согревать онемевшие пальцы.
***
Массивные кованые ворота фамильного поместья Яровых бесшумно разошлись в стороны, пропуская внедорожник на широкую подъездную аллею, освещенную классическими фонарями.
Особняк встретил их ярким светом всех трех этажей. Величественное здание из темного камня и стекла, окруженное вековыми соснами, выглядело неприступной крепостью. Эрика знала здесь каждый угол: каждую тропинку в парке, каждую потайную лестницу, по которым они с Жором, Стасом и Филом бегали в далеком детстве, прячась от строгих взглядов отцов.
Когда машина остановилась у парадного крыльца, Филлип первым вышел наружу, обогнул капот и распахнул перед ней пассажирскую дверь. Он подал ей руку, помогая ступить на влажный мрамор ступеней, и подхватил ее дорожную сумку.
Огромные дубовые двери распахнулись еще до того, как они подошли.
В просторном холле с высоким лепным потолком и мерцающей хрустальной люстрой их уже ждали.
Первым навстречу шагнул Стас. Старший брат Филлипа почти не изменился за эти три года: все та же безупречная осанка, строгий темно-синий костюм без галстука, аккуратно уложенные русые волосы и проницательный, холодный взгляд аналитика. Он окинул брата беглым взглядом, задержался на его сбитых костяшках, затем перевел глаза на Эрику — и его лицо заметно смягчилось.
– Здравствуй, Лиса, – негромко произнес Стас, раскрывая объятия.
Эрика, не сдержавшись, шагнула к нему и уткнулась носом в его плечо, пахнущее дорогим одеколоном и кофе. Стас всегда был для нее голосом разума в этой безумной семье. Старшим братом, который умел разнимать драки и залечивать раны.
– Ты живая, – тихо выдохнул он ей на ухо, погладив по спине. – Я боялся, что этот псих привезет тебя в багажнике.
– Не дождешься, – буркнул Филлип за ее спиной, собственнически положив тяжелую ладонь ей на поясницу и слегка притягивая обратно к себе.
– Филлип, прекрати, – послышался мягкий, чуть взволнованный женский голос.
Из гостиной вышла Елена Ярова — мать мальчиков. Высокая, статная женщина с благородной сединой в светлых волосах, одетая в домашнее кашемировое платье. На ее лице читалось облегчение вперемешку с глубокой, материнской тревогой. Но больше всего поразило Эрику то, что было у нее на руках.
Маленький сверток из нежно-розового пледа.
– Тетя Лена... – опешила Эрика, делая шаг вперед и широко распахивая изумрудные глаза. – Это...
– Познакомься, девочка моя, – Елена ласково улыбнулась, подходя ближе и чуть склоняя плед. – Твоя названая сестренка. Каролина. Ей всего восемь месяцев.
Эрика затаила дыхание. Из складок ткани на нее смотрели круглые, ясные синие глазки. Пухлые щечки, смешной светлый пушок на макушке и крошечные кулачки, тянущиеся к блестящему замочку на толстовке Эрики. Вся грязь, страх и напряжение этой ночи на мгновение отступили перед лицом чистой, невинной жизни.
– Какая она... крошечная, – прошептала Эрика, осторожно коснувшись кончиком пальца мягкой, как шелк, детской щечки.
Малышка внезапно ухватилась за ее палец всеми пятью пальчиками и тихонько агукнула, заставив Эрику невольно улыбнуться — впервые за этот бесконечный кошмарный день.
Филлип подошел вплотную, встал за правым плечом Эрики и опустил взгляд на сестру. В его черных глазах мелькнула редкая, почти незаметная теплота, но когда он перевел взор на то, как Эрика смотрит на ребенка, его зрачки расширились. В них вспыхнуло глухое, первобытное предвкушение: он смотрел на нее и видел будущую мать своих собственных детей. Эрика поймала этот тяжелый, многозначительный взгляд и тут же отдернула руку, внутренне сжавшись.
– Довольно сентиментальностей, – раздался тяжелый, властный голос из глубины дома.
В холл вошел Олег Яров. Глава клана. Человек с гранитным лицом, глубокими морщинами у рта и холодными, стальными глазами, которые внушали ужас криминальным авторитетам трех областей.
– Дядя Олег, – тихо поздоровалась Эрика, расправляя плечи. Гордость Барона не позволяла ей склонять голову даже перед ним.
– Здравствуй, Эрика, – сухо кивнул старший Яров. Затем его ледяной взгляд впился в младшего сына. – В столовую. Живо. Оба.
Ужин напоминал трапезу на минном поле.
Огромный стол из красного дерева ломился от изысканных блюд, приготовленных поваром, но ни один кусок не лез Эрике в горло. Она лишь механически гоняла вилкой салат с рукколой и креветками. Елена сидела напротив, укачивая заснувшую Каролину, а Стас методично нарезал стейк, сохраняя дипломатичный нейтралитет.
Гроза разразилась, когда слуги наполнили бокалы тяжелым бордоским вином.
– Ты отдаешь себе отчет в том, что ты натворил, щенок? – Олег Яров не повышал голоса, но каждое его слово падало на стол, словно гильотина. Он сверлил Филлипа яростным взглядом. – Барон поднял свои южные бригады. Мне оборвали телефоны все наши поставщики из Ростова. Он считает это похищением. Плевок в лицо всему цыганскому союзу!
Филлип неспешно отпил глоток вина, даже не дрогнув под взглядом отца.
– Пусть считает, – бросил он небрежно. – Барон сам виноват, что спрятал ее. Я предупреждал его три года назад: она принадлежит мне.
– Она принадлежит своей семье! – грохнул ладонью по столу Олег, так что зазвенели хрустальные бокалы. – Ты ставишь под удар тридцать лет союза из-за своей гребаной похоти!
– Это не похоть, отец, – Филлип медленно поднял глаза, и в них блеснуло то самое бешенство, которое заставило даже старшего Ярова на секунду прищуриться. – Это моя жена.
– Я не твоя жена! – не выдержала Эрика, резко бросая вилку на тарелку с громким звоном. Ее щеки пылали. – Дядя Олег, я прошу вас... прикажите ему вернуть меня! Мой отец не простит этого! Будет война!
– Никакой войны не будет, – холодно вмешался Стас, промокая губы салфеткой. – Я говорил с Бароном полчаса назад. Он в ярости, но он прагматик. Мы предложили ему двадцать процентов в портовых терминалах и эксклюзив на логистику юга в качестве брачного выкупа. Он знает, что в открытой войне проиграет.
Эрика побледнела.
– Выкуп?.. – сорвалось с ее пересохших губ. – Вы... вы продали меня? Мой отец согласился?!
– Он думает, Лиса, – тихо ответил Стас, и в его глазах промелькнуло искреннее сочувствие. – Но он согласится. Ради семьи. Ради клана.
– Вы все чудовища, – выдохнула она, поднимаясь из-за стола. Ноги дрожали, к горлу подступила тошнота. – Все до единого.
Она не стала дожидаться разрешения. Развернувшись, Эрика почти бегом бросилась прочь из столовой, поднимаясь по широкой парадной лестнице на второй этаж.
– Эрика, стой! – крикнул ей вслед Олег, но Филлип уже поднялся со своего места.
– Сиди, отец, – отрезал младший Яров, отодвигая стул с противным скрежетом. – Разговор окончен. С этого момента ее жизнь касается только меня.
***
Она безошибочно нашла его спальню — просторное помещение в левом крыле дома, оформленное в темных, графитовых и бордовых тонах. Огромная кровать из черного дерева, панорамные окна с видом на шумящий под дождем сосновый бор, запах кедра, дорогого парфюма и оружейного масла.
Эрика металась по комнате, как раненый зверь в клетке. Предательство. Ее обменяли. Даже собственный отец, казавшийся несокрушимой скалой, предпочел торговые пути и портовые доки ее свободе. Мир рушился прямо на глазах, погребая ее под своими обломками.
Дверь спальни тихо открылась и закрылась на ключ.
Вошел Филлип.
Он снял черную рубашку, оставшись в темно-серой обтягивающей майке, подчеркивавшей массивные плечи и рельефные мышцы груди, испещренные следами старых ножевых ранений и татуировками.
– Уходи, – глухо сказала Эрика, стоя посреди комнаты и сжимая кулаки. – Убирайся вон.
– Это моя спальня, Лиса, – ровно ответил он, медленно приближаясь к ней. – И теперь — твоя.
– Я не останусь здесь! – сорвалась она на крик, отступая назад. Обида, возмущение и горькая боль переполнили ее через край. – Ты превратил мою жизнь в фарс! Ты заставил моего отца торговать мной! Ты монстр, Фил! Эгоистичный, помешанный ублюдок!
– Я взял то, что должен был взять три года назад! – его голос тоже взлетел, теряя напускное спокойствие. Он сделал резкий шаг вперед, сокращая дистанцию. – Ты думала, я позволю какому-нибудь столичному хлыщу лапать тебя?! Позволю тебе выйти замуж за какого-нибудь сопляка, пока я буду дохнуть от зависти?! Хрен там, Эрика! Ты моя! С самого первого чертова вздоха!
– Да пошел ты!
Филлип в бешенстве подошел к низкому комоду, сорвал с себя кожаную кобуру с пистолетом, которую носил под мышкой, и с глухим стуком швырнул ее на полированное дерево, намереваясь переодеться.
Это заняло долю секунды.
Эрика увидела тяжелую рукоять матового черного «Глока».
Безумная, отчаянная мысль вспыхнула в ее голове быстрее, чем успел сработать разум. Она не хотела умирать. Она любила жизнь, воздух, краски. Но нестерпимое желание стереть эту самоуверенную, хищную маску с его лица, наказать его, заставить его содрогнуться от ужаса и почувствовать ту же беспомощность, толкнуло ее вперед.
Она метнулась к комоду, выхватила тяжелое оружие из кобуры, передернула затвор, как учил ее Жор в тире отца, и приставила дуло прямо к собственному виску.
– Отойди, – выдохнула она, тяжело дыша.
Филлип замер.
В комнате мгновенно вымер весь воздух. Казалось, даже дождь за окном прекратил шуметь.
Краска медленно, страшно схлынула с лица Филлипа, оставив его мертвенно-бледным. Его черные глаза расширились до предела, заполнившись таким диким, первобытным, парализующим ужасом, какого Эрика не видела в своей жизни никогда. Руки грозного наследника мафиозного клана мелко задрожали.
– Эрика... – его голос сорвался на хриплый, прерывистый шепот. Вся его сила, вся власть, все высокомерие обратились в прах за одно мгновение. – Положи ствол. Пожалуйста.
Она увидела этот страх. Она победила. На ее губах появилась слабая, горькая усмешка.
– Что такое, Яров? – прошептала она, и слеза обожгла ее щеку. – Ты же хотел владеть мной? Так владей. Но если ты сделаешь еще шаг... я нажму на спуск. И ты получишь только мой труп. Ты будешь жить с этим до конца своих дней, зная, что это ты нажал на курок.
– Лиса... нет... – он медленно поднял открытые ладони, делая крошечный, умоляющий шаг. В его глазах стояло чистое безумие. – Не делай этого. Умоляю тебя. Стреляй в меня. Слышишь? Направь его сюда.
Он ударил кулаком себе в грудь, прямо в район сердца.
– Стреляй в меня, слышишь?! Разряди всю обойму мне в грудь! Но не смей трогать себя! Пожалуйста...
Эрика дрогнула. Она увидела на дне его черных зрачков бездну такой агонии, которая не снилась ни одному грешнику в аду. Она не собиралась нажимать на спуск. Это была лишь игра, отчаянный жест протеста, способ причинить ему боль.
Она на мгновение ослабила палец на спусковом крючке.
И этой доли секунды Филлипу хватило.
Он сорвался с места со скоростью бросившейся кобры. Прежде чем Эрика успела сообразить, что происходит, его железная рука перехватила ее запястье, с силой выкручивая его наружу, а вторая ладонь выбила пистолет.
Оружие с глухим стуком упало на толстый ковер и отлетело под кровать.
– Пусти! – вскрикнула Эрика, но было поздно.
Страх Филлипа мгновенно мутировал в белое, неостановимое бешенство. Он не просто разозлился — он обезумел от пережитого шока.
Подхватив ее под бедра, он с глухим рычанием повалил ее на огромную кровать, накрывая всем своим массивным телом и выбивая дух из ее легких. Эрика попыталась брыкнуться, ударить его коленом, но он намертво заблокировал ее ноги своими бедрами.
Его пальцы мертвой хваткой сомкнулись на ее тонких запястьях, заломив ее руки над головой и впечатав их в матрас.
– Ты... совсем... сдурела?! – прорычал он прямо ей в лицо, тяжело, рвано дыша. Его зрачки пульсировали, лицо исказила гримаса ярости, а жилы на шее вздулись. – Ты решила поиграть со мной, сука?! Решила приставить ствол к своей голове?!
– Пусти меня, псих! – забилась она под ним, чувствуя всю сокрушительную, не знающую пощады тяжесть его тела. – Пусти!
– Я сдох там, на этом гребаном полу! – орал он, сжимая ее запястья до багровых следов, глядя на нее безумными, горящими глазами. – Ты хотела меня наказать?! Хотела показать, как легко можешь все закончить?!
– Я ненавижу тебя!
– Я покажу тебе наказание, Лиса! – выдохнул он с диким оскалом.
Филлип перехватил обе ее руки одной своей огромной ладонью, намертво удерживая их над ее головой, а второй рукой грубо, властно вцепился в ворот ее толстовки и рванул вниз, заставляя ткань с треском разойтись, обнажая хрупкие ключицы и шелковую кожу плеча.
Эрика задохнулась от возмущения и страха, но не успела закричать: Филлип впился в ее губы жестоким, карающим поцелуем.
В этом поцелуе не было нежности. В нем была ярость выжившего, безумие собственника и дикая, первобытная страсть, копившаяся долгие годы. Он целовал ее до боли, до привкуса крови, сминая ее сопротивление, наказывая за каждую секунду того невыносимого ужаса, который она заставила его испытать. Его свободная рука скользнула по ее талии, обжигая сквозь остатки одежды, сжимая ее бедро с такой силой, словно он клеймил ее, впечатывая свое право собственности в каждую клетку ее существа.
Эрика яростно мычала в поцелуй, пытаясь укусить его, царапала свободными пальцами простыни, но его подавляющая мощь была абсолютной.
А затем случилось то, чего она боялась больше всего.
Под напором этой сокрушительной, темной стихии, от запаха его разгоряченной кожи, от его тяжести и неистового жара, внутри нее что-то щелкнуло. Страх смешался с вспыхнувшим адреналином, превращаясь в густой, дурманящий огонь. Ее тело предало ее: мышцы расслабились, протест захлебнулся, и вместо удара ее пальцы судорожно вцепились в его светлые, растрепанные волосы на затылке.
Филлип почувствовал эту перемену мгновенно.
Он оторвался от ее истерзанных губ, тяжело дыша, и посмотрел на нее сверху вниз. В его черных глазах бушевал триумф, смешанный с болезненным, ненасытным обожанием.
– Ты моя, – прохрипел он, опускаясь губами к ее пульсирующей шее и оставляя на нежной коже темный, собственнический след. – И если ты еще раз посмеешь рискнуть своей жизнью... я свяжу тебя и не выпущу из этой кровати до конца твоих дней. Ты поняла меня, Лиса?
Эрика тяжело, прерывисто дышала, глядя в темный потолок спальни. По ее щеке медленно скатилась одна-единственная слезинка.
Она проиграла эту битву. Клетка захлопнулась, и ключи от нее были навеки переплавлены в золотое кольцо, которое завтра должно было сковать ее судьбу. Но, чувствуя тяжелое биение его сердца прямо над своим, она впервые с пугающей ясностью осознала: этот зверь разорвет любого, кто посмеет причинить ей зло. Даже если этим злом будет она сама.