← Назад к обзору

Я рад что ты меня любишь

Стеклянный щит

Утро ворвалось в дом не с пением птиц и не с мягким светом солнца, а с оглушительного грохота и яростного крика, от которого, казалось, задрожали стёкла в старых рамах. Пик, чей гнев всегда был подобен надвигающейся грозе, на этот раз сорвался в настоящий шторм.

Вару открыл глаза. Вчерашнее «тесно в груди», о котором он говорил Фёдору, всё ещё теплилось внутри крошечным, едва заметным угольком. Это было странное, неудобное ощущение, мешающее дышать так же ровно, как раньше, но оно давало призрачную надежду на возвращение к жизни. Он медленно сел на кровати, прислушиваясь к кавардаку, доносящемуся с первого этажа.

– Кто?! Кто это сделал?! – Ревел Пик так, что его голос срывался на хрип. – Я спрашиваю в последний раз: чьи это кривые руки додумались тронуть мою гитару?!

Вару встал, его движения были всё ещё немного заторможенными. Он вышел в коридор, где уже столпились напуганные клоны. Зонтик дрожал, вцепившись в край своего свитера, Феликс пытался что-то лепетать о «случайностях и добре», но его голос тонул в ярости восьмого.

На кухне разыгрывалась сцена, достойная греческой трагедии. На полу лежала любимая гитара Пика — гриф был разломлен пополам, струны торчали в разные стороны, как вскрытые вены. Это был единственный предмет, к которому Пик относился с чем-то похожим на нежность, его способ сбрасывать напряжение.

– Пик, успокойся, пожалуйста, – Фёдор стоял напротив своего самого сложного творения, выставив руки вперёд в примирительном жесте. – Мы всё починим. Куромаку сказал, что клей...

– Починим?! – Пик шагнул к Создателю, его глаза горели опасным фиолетовым огнём. – Ты не понимаешь, да? Ты вообще ничего не понимаешь! Вы все лезете в моё пространство, вы ломаете всё, что мне дорого, а потом говорите «починим»?!

– Это была случайность, – подал голос Куромаку, стараясь звучать логично, хотя его пальцы заметно дрожали, когда он поправлял очки. – Статистическая вероятность того, что полка не выдержит веса...

– Заткнись! – Пик замахнулся, сметая со стола кружку, которая вдребезги разлетелась о стену. – Вы все только и делаете, что ноете или читаете нотации! А ты, Фёдор... Ты создал этот хаос! Ты виноват в том, что мы заперты здесь и вынуждены терпеть друг друга!

Фёдор побледнел. Он видел Пика в гневе много раз, но сейчас в короле пиковой масти что-то надломилось. Это была не просто злость, это была накопленная за недели тревоги за Вару и общей напряжённости истерика, облечённая в физическую мощь.

– Пик, приди в себя, – тихо сказал Фёдор, делая шаг назад, когда Пик приблизился к нему вплотную.

– Я приду в себя, когда ты почувствуешь хотя бы часть того, что чувствую я! – прорычал Пик.

Он замахнулся для удара. Тяжёлый, кованый кулак, в который была вложена вся горечь последних дней, летел прямо в лицо Создателю. Фёдор зажмурился, инстинктивно втянув голову в плечи. Клоны вскрикнули.

Но удара не последовало. Вернее, Фёдор его не почувствовал.

Раздался глухой, неприятный звук столкновения плоти о плоть. Фёдор открыл глаза и увидел перед собой зелёную затылок. Вару стоял между ними. Он даже не выставил блок — он просто принял удар на себя, подставив лицо.

Голова Вару резко дернулась в сторону от мощного толчка. Пик, не ожидавший преграды, замер, его кулак всё ещё касался щеки валета.

Тишина, воцарившаяся в кухне, была такой густой, что её можно было резать ножом. Вару медленно, очень медленно повернул голову обратно. На его бледной коже мгновенно начал расцветать багрово-синий след, из разбитой губы потекла тонкая струйка крови.

– Вару! – вскрикнул Фёдор, бросаясь к нему. – Боже, Вару, ты как?!

Вару не ответил. Он смотрел на Пика. Но это не был взгляд обиженного младшего брата или разозлённого шутника. Это был взгляд манекена.

Пик отступил на шаг, его ярость мгновенно испарилась, сменившись ледяным ужасом.

– Валет... я... я не хотел... – пробормотал он, глядя на свои руки. – Почему ты не увернулся? Почему ты просто встал там?

Вару поднял руку и вытер кровь с губы. Он посмотрел на красное пятно на своих пальцах с таким видом, будто изучал химический состав незнакомой жидкости.

– Ты хотел ударить, – произнёс он. Голос был абсолютно плоским. – Создатель — важный элемент системы. Его повреждение привело бы к дестабилизации всех нас. Я — расходный материал. Моё повреждение не критично.

Фёдор замер, его сердце пропустило удар. Тот крошечный уголёк, то «неудобство в груди», о котором они говорили ночью... оно исчезло. Он видел это по глазам Вару, в которых снова воцарилась идеальная, мертвенная пустота.

– Вару, посмотри на меня, – Фёдор взял его за плечи и начал легонько трясти. – Тебе больно? Скажи, что тебе больно! Пожалуйста, закричи на него, обзови его, сделай хоть что-нибудь!

Вару перевёл взгляд на Фёдора.

– Зачем? – спросил он. – Болевой порог превышен, нервные окончания передали сигнал, но я решил его не обрабатывать. Это не имеет смысла. Удар был сильным. Вероятно, будет отек. Это всё.

– Нет... нет, нет, нет! – Феликс упал на колени рядом с ними, закрывая лицо руками. – Мы же почти его вернули! Мы же вчера сидели вместе! Вару, вспомни, ты обещал укусить Пика! Ну же, укуси его сейчас!

Вару посмотрел на Феликса, как на сломанный механизм.

– Это была нецелесообразная трата времени, – ответил он. – Вчерашние данные были ошибкой. Я пытался имитировать ваши реакции, чтобы прекратить шум. Это было утомительно.

Пик стоял, прислонившись к косяку, и казалось, что он сейчас рухнет. Его лицо было серым.

– Я сломал его, – прошептал он, обращаясь в пустоту. – Я окончательно его сломал.

– Не ты один, – горько отозвалась Эмма, выходя из тени коридора. Её глаза блестели от ярости и слёз. – Мы все на него давили. Хотели, чтобы он стал «прежним», чтобы нам самим было комфортнее. А он просто... он просто защищался.

Куромаку подошёл к Вару и осторожно коснулся его челюсти, проверяя, нет ли перелома. Вару позволил проводить осмотр, не шелохнувшись, словно он был неодушевлённым предметом в кабинете врача.

– Физические повреждения средней тяжести, – констатировал второй клон, и его голос сорвался. – Психологическое состояние... полная регрессия. Эмоциональный фон отсутствует. Совсем.

– Вару, мальчик мой, – Фёдор прижал его к себе, но на этот раз Вару не был «тряпичной куклой». Он был каменным. – Пожалуйста, не уходи обратно в эту темноту. Я здесь. Мы все здесь.

– Я никуда не ухожу, – ответил Вару из-за плеча Фёдора. – Я здесь. Моё тело занимает пространство в этой комнате. Мои функции выполняются. Что ещё требуется от инструмента?

Эти слова ударили Фёдора сильнее, чем мог бы ударить Пик. Он отстранился, глядя в это безжизненное лицо. Вару потянулся к карману своей толстовки, достал зелёные очки, которые он так опрометчиво снял вчера вечером, и медленно надел их.

Зелёные стёкла снова скрыли его глаза, возводя непроницаемую стену между ним и миром.

– Так лучше, – сказал Вару. – Слишком много яркого света. Это раздражает фоторецепторы.

Он развернулся и пошёл к выходу из кухни. Клоны расступались перед ним, как перед призраком. Даже Джокер, который всегда находил что сказать, молча прижался к стене, провожая его взглядом, полным немого отчаяния.

– Я пойду в свою комнату, – бросил Вару, не оборачиваясь. – Не нужно меня звать к обеду. Потребление калорий можно перенести на вечер.

Когда звук его шагов затих на лестнице, на кухне воцарилась мёртвая тишина. Пик медленно сполз по стене, закрыв лицо руками. Его плечи мелко дрожали.

– Что мы наделали... – прошептал Ромео, который всё это время стоял в углу, непривычно тихий и бледный. – Мы хотели спасти его, а в итоге... мы просто добили то, что в нём ещё жило.

Данте, который всё это время сохранял молчание, подошёл к разбитой гитаре. Он поднял обломок грифа и долго смотрел на него.

– Иногда, чтобы спасти дерево от пожара, мы заливаем его водой, – произнёс он тихим, надтреснутым голосом. – Но если воды слишком много, корни гниют, и дерево умирает от холода. Мы слишком сильно хотели тепла, Фёдор. А Вару... Вару просто хотел, чтобы его оставили в покое в его тишине.

Фёдор сидел за столом, глядя на капли крови на линолеуме. Те самые капли, которые Вару даже не посчитал нужным вытереть.

– Это не конец, – сказал Фёдор, хотя его голос звучал неубедительно даже для него самого. – Я не сдамся. Я найду способ.

– Какой способ, Создатель?! – Пик вскинул голову, его глаза были красными. – Ты видел его? Он не чувствует боли! Я ударил его со всей силы, а он даже не моргнул! Он не человек больше, он даже не клон... он просто пустая оболочка! И это я... я сделал это...

– Мы все виноваты, – отрезал Куромаку. – Мы создали условия, при которых его психика посчитала эмоции избыточным и опасным грузом. Удар Пика стал лишь последним триггером, окончательно запечатавшим систему.

В течение следующего часа дом погрузился в тягостное оцепенение. Никто не решался зайти к Вару. Клоны разошлись по углам, но никто не занимался своими делами. Чарли сидел в гостиной, бессмысленно водя сухой кистью по чистому холсту. Габриэль сидел на ковре и тихо спрашивал у воздуха:

– А если Вару стал камнем, можно ли из него построить замок? А если замок будет холодным, мы сможем там жить?

Хелен и Зонтик пытались приготовить чай, но у них всё валилось из рук. Каждый звук — скрип половицы, шум воды — заставлял всех вздрагивать, надеясь и одновременно боясь, что это Вару спускается вниз.

Фёдор не выдержал первым. Он поднялся на второй этаж и замер перед дверью с нарисованной на ней зелёной спиралью. Раньше из-за этой двери всегда доносился либо хохот, либо грохот, либо звуки какой-нибудь дурацкой видеоигры. Сейчас там было тихо, как в склепе.

Он осторожно постучал. Ответ не последовал. Фёдор нажал на ручку и вошёл.

Вару сидел на подоконнике, обхватив колени руками. Он смотрел в окно на сад, где качались под ветром цветы Хелен. На его щеке уже сформировался жуткий, тёмный синяк, а губа распухла, но он, казалось, совершенно не замечал этого.

– Вару? – тихо позвал Фёдор.

Зелёные очки медленно повернулись в его сторону.

– Да, Создатель? Тебе что-то нужно? Если ты пришёл извиниться за действия восьмого клона, то это излишне. Я уже удалил это событие из списка приоритетных.

Фёдор сел на край кровати, чувствуя, как внутри всё разрывается от жалости.

– Я пришёл не извиняться. Я пришёл просто... побыть с тобой.

– Побыть? – Вару наклонил голову набок. – Это пассивное действие. Оно не приносит результата. Ты мог бы заняться чем-то более продуктивным. Рисованием новых карт, например. Или исправлением ошибок в коде Пика, чтобы он перестал ломать вещи.

– Ты — не ошибка, Вару, – Фёдор подался вперёд. – И то, что с тобой происходит — это не «логичный процесс». Это беда. Тебе страшно, поэтому ты закрылся.

– Страх — это реакция на угрозу, – монотонно ответил Валет. – У меня нет угроз. Мне нечего терять. Даже если Пик решит уничтожить эту оболочку, это будет просто прекращением функционирования. Ноль не может стать меньше нуля.

Фёдор взял его за руку. Рука была ледяной. На этот раз Вару не просто не сопротивлялся — он вообще не отреагировал на прикосновение. Его пальцы лежали в ладони Фёдора, как сухие ветки.

– Помнишь, ты говорил, что на пустом листе нельзя нарисовать рожу Пику? – прошептал Фёдор, пытаясь зацепиться за вчерашний разговор.

– Помню, – отозвался Вару. – Вчера я считал это аргументом. Сегодня я понимаю, что рисование рож — это бессмысленная трата графических ресурсов. Пустой лист гораздо совершеннее. На нём нет ошибок.

Фёдор закрыл глаза, сдерживая слёзы. Это было поражение. Абсолютное и сокрушительное. Вару не просто «забыл» чувства — он их ампутировал, как заражённую конечность, чтобы больше никогда не испытывать боли от ударов, предательств или собственного несовершенства.

– Я не оставлю тебя таким, – Фёдор сжал его ладонь. – Слышишь? Даже если мне придётся перевернуть весь этот мир, я найду способ вернуть тебе искру.

– Искры вызывают пожары, – ответил Вару, снова отворачиваясь к окну. – Пожары уничтожают структуру. Холод — более стабильное состояние.

В дверях показался Пик. Он стоял там уже какое-то время, слушая их разговор. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Он сделал шаг в комнату, и Вару даже не вздрогнул, хотя именно этот человек час назад едва не выбил ему зубы.

– Вару, – голос Пика был глухим и надломленным. – Я... я принёс твою краску. Ту, зелёную, которую ты просил месяц назад. Я нашёл её в своих вещах. Ты... ты можешь измазать ею всё, что захочешь. Мой мотоцикл, мою кровать... мне плевать. Просто... скажи что-нибудь вредное. Пожалуйста.

Вару посмотрел на баллончик с краской в руках Пика, а затем снова на самого короля.

– Спасибо за предоставление ресурса, – сказал он. – Поставь его в угол. Возможно, когда-нибудь он пригодится для маркировки территории. Сейчас у меня нет в этом потребности.

Пик замер, его лицо исказилось от боли, которую Вару больше не мог разделить. Он медленно поставил баллончик на пол и, не говоря ни слова, вышел. Его шаги по коридору звучали так, будто он уходил на эшафот.

Фёдор понял, что сейчас любые слова будут бессмысленны. Вару выстроил вокруг себя крепость из логики и пустоты, и ни любовь, ни раскаяние не могли пробить эти стены.

– Я пойду, – сказал Фёдор, поднимаясь. – Но я вернусь. Вечером Хелен принесёт тебе ужин. Пожалуйста, поешь.

– Хорошо, – ответил Вару. – Поддержание жизнедеятельности необходимо для сохранения целостности объекта.

Фёдор вышел из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. В коридоре его ждал Джокер. Его фиолетовые глаза светились нездоровым блеском.

– Фёд, – прошептал он, хватая Создателя за рукав. – Это уже не просто блок. Он стёр саму память о том, как чувствовать. Его система безопасности сожгла все мосты.

– И что нам делать? – Фёдор прислонился лбом к холодной стене.

– Не знаю, – честно ответил Джокер. – Но если мы не найдём способ заставить его почувствовать хоть что-то — даже если это будет невыносимая боль — он никогда не вернётся. Он так и будет сидеть на этом подоконнике, пока не превратится в пыль.

А за дверью, в зелёных сумерках своей комнаты, Вару продолжал смотреть в окно. Он видел, как падает лист с дерева, как ползёт по стеклу капля дождя, как заходит солнце. Это были просто данные. Просто картинки.

Внутри него было тихо. Идеально, кристально тихо. Никакого гнева Пика, никакой суеты Феликса, никаких слёз Зонтика. Только бесконечный серый океан, в котором больше не было места ни для смеха, ни для слёз, ни для него самого.

Он коснулся пальцем синяка на щеке. Кожа была припухшей и горячей.

«Интересно», – подумал он без малейшего интереса. – «Почему они так волнуются? Ведь так гораздо удобнее. Никто не может тебя ранить, если тебя больше нет».

Он закрыл глаза, и в его сознании не всплыло ни одного образа. Только чистый, белый, пустой лист. И это было единственное, что ему теперь было нужно.