← Назад к обзору

Я рад что ты меня любишь

Стеклянный эскиз

Рассвет следующего дня был серым и безжизненным, как и всё в этом доме в последнее время. Вару открыл глаза, когда первые лучи холодного солнца коснулись его очков, лежавших на тумбочке. Он не чувствовал ни бодрости, ни усталости. Его разум просто переключился из режима сна в режим ожидания, как старый компьютер.

Он медленно поднялся с кровати. Тело казалось чужим, неповоротливым, словно конечности были сделаны из плохо обструганного дерева. Ноги запутались в тяжёлом одеяле, которое Хелен заботливо подоткнула вечером, и Вару, не успев скоординировать движения, потерял равновесие.

Он упал. Падение было резким и нелепым. Его голова с глухим, костяным стуком врезалась в край чугунной батареи.

Вару замер на полу, уткнувшись лицом в холодный линолеум. В любой другой ситуации этот удар заставил бы его взвыть от боли, схватиться за голову и, возможно, разразиться потоком отборных ругательств в адрес всего мира. Но сейчас он просто лежал, глядя на пыль под кроватью.

Через несколько секунд он почувствовал что-то теплое и влажное, стекающее по виску. Вару медленно поднял руку и коснулся затылка. Пальцы окрасились в густой, алый цвет. Кровь.

– Повреждение кожного покрова, – произнёс он в пустоту комнаты. Его голос не дрогнул. – Вероятное сотрясение. Болевой сигнал отсутствует.

Он поднялся, не обращая внимания на то, что перед глазами на мгновение всё поплыло. Кровь продолжала капать на воротник его толстовки, оставляя некрасивые тёмные пятна, но Вару это не заботило. Он просто вытер лоб краем простыни, размазывая красное по белому, и вышел из комнаты.

В коридорах было тихо. Остальные клоны, измотанные вчерашним напряжением, ещё спали или просто не хотели выходить из своих комнат, боясь столкнуться с «новым» Вару. Он спустился на кухню. Там не было никого. На столе стояла тарелка с кашей, накрытая салфеткой, и записка от Феликса, украшенная нарисованными сердечками: «Вару, пожалуйста, покушай! Мы тебя очень любим!».

Вару сел за стол. Он ел механически, не чувствуя вкуса еды. Каша была холодной и комковатой, но для его рецепторов это не имело значения. Он просто заправлял машину топливом, чтобы она продолжала функционировать. Когда тарелка опустела, он аккуратно поставил её в раковину, даже не помыв — в его текущем алгоритме действий этот пункт отсутствовал.

Вернувшись в свою комнату, он остановился посреди дверного проёма. Его взгляд упал на баллончик с зелёной краской, который Пик оставил вчера на полу.

– Ресурс, – констатировал Вару.

В его голове что-то щелкнуло. Это не было вдохновением или желанием творить. Это была просто логическая цепочка: краска предназначена для нанесения на поверхность. Поверхность — это стены. Стены пусты. Нужно заполнить пустоту.

Он взял баллончик, встряхнул его — металлический шарик внутри отозвался коротким, резким стуком — и подошёл к самой большой стене, свободной от плакатов.

Шипение распылителя заполнило тишину комнаты. Вару начал рисовать. Его движения были точными, почти чертёжными. Он не задумывался над композицией или тенями. Он просто переносил образы из памяти на плоскость.

Сначала на стене проступили контуры Фёдора. Создатель. Человек, который всегда смотрел на него с этой странной смесью тревоги и надежды. Вару вывел его лицо, но вместо глаз оставил пустые глазницы. Затем рядом появился Джокер. Его безумная улыбка, его растрёпанные волосы.

Вару отошёл на шаг, рассматривая результат. Зелёная краска стекала вниз длинными, неровными подтеками, похожими на слёзы, хотя сам художник не понимал этой метафоры.

– Объект Фёдор. Объект Джокер, – прошептал он. – Согласно социальным нормам, это должно вызывать одобрение.

Он ожидал, что внутри что-то шевельнётся. Гордость за проделанную работу? Злость на то, что краска легла неровно? Хоть что-нибудь. Но внутри была всё та же ровная, безмолвная гладь. Рисунок на стене был для него не более значимым, чем пятно крови на батарее.

Дверь в комнату приоткрылась без стука. В проёме показался Фёдор. Он выглядел так, будто не спал всю ночь: тёмные круги под глазами, всклокоченные волосы. Увидев Вару с баллончиком в руке, он сначала замер от неожиданности, а потом его взгляд переместился на стену.

– Вару... ты... ты рисуешь? – В голосе Фёдора послышалась робкая, почти болезненная радость. – Это... это я? И Джокер?

Вару повернулся к нему. Лицо пикового валета всё ещё было измазано подсохшей кровью, которая смешалась с каплями зелёной краски. Выглядело это жутко — как маска сломанного паяца.

– Это графическое отображение наиболее часто взаимодействующих со мной субъектов, – ответил Вару. – Я посчитал это нормой.

Фёдор сделал шаг в комнату, и тут его взгляд упал на разбитую голову Вару. Его лицо мгновенно исказилось от ужаса.

– Господи, Вару! У тебя кровь! Что случилось?! – Он подбежал к нему, пытаясь дотронуться до раны, но Вару слегка отстранился.

– Столкновение с металлическим объектом в 07:15, – ровно произнёс клон. – Потеря крови незначительна. Функциональность не нарушена.

– Как ты можешь так говорить? – Фёдор схватил его за плечи, его руки дрожали. – Тебе же должно быть больно! Это глубокая рана, Вару! Почему ты не позвал меня? Почему ты просто пошёл есть и... и рисовать?!

– Боль — это сигнал о повреждении, – Вару посмотрел на Создателя через свои зелёные линзы. – Я получил сигнал. Я его проигнорировал. Зачем звать кого-то, если процесс заживления запустится автоматически? Твоё беспокойство не ускорит регенерацию тканей на молекулярном уровне.

Фёдор зажмурился, сглатывая подступивший к горлу ком. Он смотрел на рисунок на стене — на себя и Джокера, изображённых ядовито-зелёным цветом, — и понимал, что это не творчество. Это документация. Вару рисовал их не потому, что любил или скучал, а потому, что они были частью его «системы».

– Вару, посмотри на меня, – Фёдор заставил его поднять голову. – Посмотри внимательно. Тебе нравится этот рисунок? Тебе было приятно его создавать?

Вару на мгновение задумался, словно анализировал сложный запрос.

– Понятие «нравится» субъективно, – наконец ответил он. – Я выполнил задачу по заполнению пространства. Результат соответствует затраченным ресурсам. Эмоциональный отклик отсутствует.

В этот момент в комнату заглянул Джокер. Он, как обычно, появился внезапно, но его привычная ухмылка мгновенно сползла с лица, когда он увидел окровавленного Вару и стену.

– Ого... – Джокер прошелся по комнате, подходя к рисунку. – Это что, я? Слушай, Варушка, я тут получился на удивление симпатичным. Даже для зелёного монохрома.

Он попытался придать голосу бодрость, но, встретившись взглядом с Вару, осёкся. В этих зелёных очках не было даже отражения.

– Ты нарисовал нас, – тихо сказал Джокер, протягивая руку и касаясь свежей, ещё липкой краски. – Ты же помнишь, как мы с тобой... ну, фокусы всякие? Как мы над Куро прикалывались?

– Память сохранена в полном объёме, – ответил Вару. – Я помню все инциденты. Но я не понимаю их ценности. Это были хаотичные действия с низким коэффициентом полезности.

Джокер обернулся к Фёдору, и в его глазах Создатель увидел тот же страх, который испытывал сам.

– Фёд, это не работает, – прошептал Джокер. – Он делает то, что, по его мнению, мы хотим видеть. Он имитирует жизнь. Но внутри... там всё ещё пустота.

– Я не имитирую, – возразил Вару, и в его голосе впервые промелькнула тень чего-то, похожего на раздражение, хотя это была скорее логическая неувязка. – Я существую. Я выполняю социальные ожидания. Разве не этого вы хотели, когда просили меня «вернуться»?

– Мы хотели, чтобы ты вернулся к нам! – воскликнул Фёдор, не выдержав. – Чтобы ты смеялся, чтобы ты злился, чтобы ты чувствовал боль, когда бьёшься об эту чёртову батарею! Мы хотим живого Вару, а не этот... этот компьютер в человеческой коже!

Вару молчал. Он смотрел на Фёдора, потом на Джокера, потом на свои руки, испачканные в крови и краске.

– Живой Вару был неэффективен, – произнёс он после долгой паузы. – Он испытывал дискомфорт. Он вызывал конфликты. Текущая модель поведения более стабильна. Почему вы недовольны? Я нарисовал то, что вы цените. Я не проявляю агрессии. Я следую правилам.

Фёдор почувствовал, как силы покидают его. Он опустился на кровать Вару, закрыв лицо руками.

– Потому что это не ты, – глухо произнёс он. – Это просто тень.

– Если тень выполняет все функции оригинала, в чем разница? – спросил Вару.

Он подошёл к стене и добавил ещё один штрих — длинную горизонтальную линию под портретами, словно зачеркивая их или подводя итог.

– Я закончил, – сказал он, бросая баллончик на пол. Тот с грохотом покатился, оставляя на линолеуме зелёный след. – Теперь я могу заняться обработкой раны, если это так важно для вашего спокойствия.

Джокер подошёл к Вару и осторожно взял его за подбородок, заставляя смотреть на себя.

– Знаешь, зелёный... – Джокер грустно улыбнулся. – Ты всегда был паршивым актёром, когда пытался притвориться хорошим. Но сейчас ты превзошёл сам себя. Ты притворяешься мёртвым так убедительно, что я почти верю.

Вару не отвел взгляда.

– Я не притворяюсь, Джокер. Я просто перестал сопротивляться тишине.

Он мягко высвободился из рук трикстера и пошёл в сторону ванной комнаты, оставляя за собой цепочку кровавых и зелёных следов. Его походка была идеально ровной, спина — прямой, а движения — выверенными до миллиметра.

Фёдор и Джокер остались в комнате одни. На стене ядовито-зелёным цветом светились их лица — два искажённых образа, созданных существом, которое больше не знало, что такое любовь, страх или тепло.

– Мы теряем его, Фёд, – тихо сказал Джокер, глядя на рисунок. – С каждым часом он уходит всё глубже. И самое страшное, что он делает это добровольно. Ему там... удобно.

– Я не позволю, – Фёдор сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. – Есть предел даже у этой пустоты. Если он нарисовал нас, значит, где-то там, в самых дальних архивах его памяти, ещё осталось понимание того, кто мы для него.

– Или он просто нарисовал тех, кто громче всех кричит, – горько заметил Джокер.

В коридоре послышался шум воды. Вару смывал с себя кровь и краску — смывал всё, что связывало его с этим утром, с этим падением, с этой попыткой быть «нормальным». Он делал это тщательно, методично, глядя в зеркало на своё разбитое лицо и не чувствуя к человеку в отражении ровным счётом ничего.

Для него мир окончательно превратился в чертёж. И в этом чертеже больше не было места для ярких красок, только для серых теней и холодной, безупречной логики выживания.

Фёдор поднялся и подошёл к окну. Он смотрел на сад, где клоны потихоньку начинали свой день. Он видел Пика, который сидел на крыльце, опустив голову на руки. Видел Феликса, который пытался улыбаться Зонтику.

– Мы вернём его, – повторил Фёдор, скорее для себя, чем для Джокера. – Даже если нам придётся разбить этот стеклянный щит, который он построил. Даже если ему будет больно. Боль лучше, чем это... ничто.

А в ванной Вару выключил воду. Он вытер лицо полотенцем, не морщась от того, что ткань задевает открытую рану. Он надел свои очки, поправил их перед зеркалом и вышел в коридор.

– Система готова к дальнейшей эксплуатации, – прошептал он сам себе, и его слова растворились в безмолвном доме, не оставив и следа.