Я рад что ты меня любишь
Линии на стене
Утро началось с падения, которое для любого другого стало бы катастрофой. Вару, чьё тело всё ещё подчинялось законам физики, но чей разум давно объявил суверенитет от чувств, просто соскользнул с кровати. Его движения были лишены привычной кошачьей грации. Он запутался в одеяле, инерция потащила его вниз, и через мгновение раздался тяжёлый, костяной звук.
Его лоб встретился с чугунной секцией батареи. Удар был такой силы, что в ушах любого живого существа зазвенело бы, а искры из глаз ослепили бы на добрую минуту. Вару просто лежал. Его щека прижалась к пыльному линолеуму, а взгляд упёрся в ножку шкафа.
– Контакт с твёрдой поверхностью, – монотонно произнёс он в пустоту комнаты. – Вероятность повреждения мягких тканей — девяносто процентов.
Он медленно поднялся. По виску потекла густая, горячая струйка. Кровь заливала левый глаз, пачкала зелёную толстовку, но Вару даже не поморщился. Он подошёл к зеркалу и равнодушно осмотрел глубокую ссадину. Боли не было. Было лишь осознание факта: целостность оболочки нарушена.
Он не стал искать бинт. Вместо этого его взгляд упал на баллончик с краской, который Пик оставил вчера в углу. Ядовито-зелёный цвет. Цвет, который раньше был его сутью, его знаменем, его способом раздражать мир. Теперь это был просто пигмент.
Вару взял баллончик. Встряхнул. Металлический шарик внутри отозвался ритмичным стуком, похожим на механическое сердцебиение.
– Нужно заполнить пространство, – прошептал он.
Он подошёл к стене, свободной от плакатов, и нажал на распылитель. Шипение краски заполнило тишину. Первые линии были резкими, угловатыми. Вару рисовал не от сердца — он извлекал из памяти сохранённые образы, как файлы из повреждённого жёсткого диска.
Сначала на стене проступили очертания Фёдора. Создатель. Человек, чьё лицо всегда выражало слишком много ненужных эмоций. Вару вывел его глаза — большие, полные той самой болезненной любви, которую он не мог понять. Рядом, почти вплотную, возник Джокер. Его безумный оскал, копна непослушных волос, карты, зажатые в длинных пальцах.
Вару не останавливался. Его рука двигалась с пугающей точностью принтера. Следом появилась Эмма. Резкие скулы, скрещенные на груди руки, взгляд, полный протеста. Зелёная краска стекала вниз длинными каплями, похожими на слёзы, но Вару не видел в этом драмы. Для него это были просто излишки материала, подчиняющиеся гравитации.
Дверь скрипнула. Фёдор, Джокер и Эмма замерли на пороге. Они пришли проверить его после тяжёлой ночи, надеясь увидеть хоть какой-то прогресс, но увиденная картина заставила их оцепенеть.
Вару стоял спиной к ним, его одежда была пропитана свежей кровью из раны на голове, а стена перед ним превратилась в жуткую зелёную галерею их лиц.
– Вару... – голос Фёдора дрогнул. Создатель бросился к нему, хватая за плечи. – Боже, ты весь в крови! Что случилось? Тебе больно?
Вару медленно повернул голову. Зелёные очки были забрызганы краской и кровью, создавая образ сломанной куклы из фильма ужасов.
– Произошло столкновение с отопительным прибором, – ответил он. – Боль не зафиксирована. Я занят выполнением задачи по визуализации окружения.
– Ты с ума сошёл? – Эмма шагнула вперёд, её голос звенел от ужаса, который она пыталась скрыть за грубостью. – У тебя голова разбита, а ты тут мазнёй занимаешься! Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
Вару перевёл взгляд на неё, затем на свой рисунок.
– Это выглядит как ты, Эмма, – констатировал он. – Твои параметры соблюдены на восемьдесят процентов. Почему ты проявляешь агрессию? Это нелогично.
– Это не агрессия, придурок, это страх за тебя! – выкрикнул Джокер, подходя ближе. Он протянул руку, чтобы коснуться раны Вару, но тот мягко, но настойчиво отстранился.
– Страх бесполезен, – сказал Вару. – Он не останавливает кровотечение.
В этот момент в дверях появилась Хелен. Она несла поднос с чаем, надеясь, что тёплый напиток поможет Вару «оттаять». Увидев окровавленного валета и стену, она вскрикнула, и чашки на подносе жалобно звякнули.
– Ох, Вару... – прошептала она, прижимая ладонь к губам. – Твоё бедное лицо...
Вару посмотрел на неё. В его голове промелькнула новая связь. Хелен. Забота. Чай. Ещё один элемент системы.
– Хелен, – произнёс он, снова поворачиваясь к стене. – Ты вовремя. Твой образ ещё не завершён.
Он снова нажал на распылитель. Под портретом Эммы начали проступать мягкие черты Хелен, её длинные волосы, её вечная готовность помочь. Он рисовал её так же, как и остальных — монохромно, холодно, с пугающей точностью.
– Вару, остановись, – Фёдор попытался забрать у него баллончик. – Посмотри на нас. Мы здесь. Настоящие. Не эти зелёные тени на стене. Нам больно видеть тебя таким.
Вару замер, держа руку с краской на весу.
– Слово «больно» используется вами слишком часто, – заметил он. – Если вам больно, значит, ваша система защиты несовершенна. Я устранил этот дефект в себе. Теперь я стабилен.
– Стабилен? – Джокер горько усмехнулся, глядя на своё изображение на стене. – Ты превратил себя в морг, Варушка. Здесь всё мёртвое. И мы на этой стене — тоже мертвецы.
– Вы — данные, – возразил Вару. – Данные не могут быть мёртвыми или живыми. Они просто есть.
Хелен подошла к нему, игнорируя запах краски и вид крови. Она достала из кармана передника чистый платок и осторожно приложила его к его виску. Вару не шелохнулся. Он смотрел сквозь неё, словно она была прозрачной.
– Почему ты не плачешь? – тихо спросила она, и в её глазах стояли слёзы. – Даже если ты не чувствуешь боли, твоё тело должно реагировать. Это же... это же противоестественно.
– Слезы — это лишний расход влаги, – ответил Вару. – В них нет практического смысла, если они не могут изменить ситуацию.
Эмма резко развернула его к себе за плечо, заставляя смотреть прямо в глаза.
– А в чём смысл этой стены? – прошипела она. – Зачем ты нас рисуешь, если мы для тебя просто «данные»? Зачем тратишь краску?
Вару на мгновение замолчал. Его брови едва заметно сдвинулись к переносице — первый признак того, что его мозг столкнулся с логической ошибкой, которую не мог мгновенно разрешить.
– Я... – он запнулся. – Я фиксирую присутствие. Если я не буду видеть вас на стене, я могу забыть, зачем мне нужно поддерживать функционирование. Вы — мои якоря в этой реальности. Без вас алгоритм существования становится неопределённым.
Фёдор почувствовал, как сердце сжалось от этой фразы. Вару не чувствовал любви, но он признавал их необходимость. Это была не привязанность, а техническая зависимость, но это было хоть что-то.
– Мы не якоря, Вару, – Фёдор обнял его, несмотря на то, что Вару оставался холодным и неподвижным, как статуя. – Мы твоя семья. Мы любим тебя.
– Любовь — это химическая реакция, вызывающая нерациональное поведение, – пробормотал Вару, но на этот раз он не стал отстраняться. Он просто стоял, опустив руки с баллончиком, пока Хелен вытирала кровь с его лица, а Джокер и Эмма мрачно рассматривали свои зелёные портреты.
– Ты нарисовал нас всех, – сказал Джокер, указывая на стену. – Но где здесь ты, Вару? Где твоё место в этой «системе»?
Вару посмотрел на свободный участок стены в самом центре, между Фёдором и Пиком, которого он успел набросать парой штрихов ранее.
– Моё место — здесь, – он указал на пустоту. – Центр композиции должен оставаться пустым. Пустота не может быть повреждена. Пустота не чувствует ударов батареи. Пустота — это идеальная форма существования.
– Нет, – Эмма выхватила у него баллончик. – Идеальная форма — это когда ты бесишь нас своими шутками. Когда ты смеёшься так, что хочется тебя придушить. А это... это просто плесень на стене.
Она с силой швырнула баллончик в угол комнаты. Тот ударился о пол и с шипением начал выпускать остатки краски, заполняя комнату едким зелёным туманом.
– Система дала сбой, – произнёс Вару, глядя на растекающееся пятно краски на полу. – Ресурс утрачен. Дальнейшая работа невозможна.
Он сел на кровать, сложив руки на коленях. Его разбитая голова, вытертая Хелен, теперь выглядела просто как тёмное пятно, но его взгляд оставался таким же пустым, как и то место на стене, которое он зарезервировал для себя.
Фёдор смотрел на него и понимал: Вару не просто перестал чувствовать. Он построил себе тюрьму из абсолютной логики, где каждый кирпич был скреплён отсутствием боли. И чтобы разрушить эту тюрьму, им нужно было нечто большее, чем просто слова или объятия. Им нужно было вернуть ему право на страдание.
– Мы не уйдём, – твёрдо сказал Фёдор, садясь рядом с ним на кровать. – Мы будем сидеть здесь, пока ты снова не станешь живым. Даже если на это уйдут годы.
Вару повернул к нему голову.
– Это неэффективное использование времени, Создатель, – сказал он. – Но если это твой выбор, я не буду препятствовать. Моё присутствие здесь гарантировано.
Он закрыл глаза, и в этой тишине, наполненной запахом свежей краски и невыплаканными слезами его друзей, Вару казался самым спокойным существом во вселенной. И это спокойствие было самым страшным, что Фёдору когда-либо приходилось видеть.