Я рад что ты меня любишь
Багровый рассвет за стёклами
Тишина в комнате Вару была почти осязаемой, тяжёлой, как ватное одеяло. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и слушал, как бьётся его собственное сердце. Вчерашний день казался каким-то сюрреалистичным сном: объятия, признания, странное перемирие между его «поклонниками». Всё это давило на него сильнее, чем любая ненависть. Любовь требовала отдачи, искренности, а Вару чувствовал себя пустым сосудом, в который пытаются залить слишком много разного вина.
Голова отозвалась резкой, пульсирующей болью в висках. Это случалось всё чаще. Словно внутри черепной коробки кто-то медленно проворачивал ржавый нож.
Вару поднялся, пошатываясь, и нащупал на тумбочке свои верные очки. Щелчок дужек за ушами принёс мгновенное облегчение — мир снова стал привычно-зелёным, защищённым. Он направился в ванную, стараясь не шуметь. Дом ещё спал, хотя он знал, что Пик, скорее всего, уже чутко прислушивается к любому шороху за дверью.
В ванной было прохладно. Вару закрыл дверь на щеколду и включил холодную воду. Он долго плескал ею в лицо, пытаясь смыть остатки липкого сна и эту странную, сосущую тревогу в груди. Наконец он поднял голову и посмотрел в зеркало.
Рука невольно потянулась к оправе. Вару помедлил, а затем медленно снял очки.
Из зеркала на него смотрел незнакомец. Кожа казалась мертвенно-бледной в свете люминесцентной лампы, но не это было главным. Его глаза. Никто из клонов, даже Фёдор, не знал, что скрывается за зелёным пластиком. Все гадали: жёлтые, как у Пика? Голубые, как у Зонтика? Обычные карие?
Нет. Глаза Вару были цвета свежей крови, пролитой на снег. Глубокий, насыщенный алый цвет, который, казалось, испускал слабое, едва заметное свечение в полумраке. В этих глазах не было безумия, в них была лишь бесконечная, выжигающая изнутри боль.
– Урод, – прошептал Вару собственному отражению. – Чёртов мутант.
Он смотрел на себя около двух минут, не мигая. Алый свет в зрачках пульсировал в такт головной боли. Вару ненавидел этот цвет. Он напоминал ему о том, что он — ошибка, сбой в матрице Фёдора, клон, который изначально пошёл «не так». Может, поэтому он и выбрал зелёный? Чтобы перекрыть этот кровавый отблеск чем-то максимально противоположным, ядовитым и живым?
Он быстро надел очки обратно, не в силах больше выносить этот взгляд.
Взгляд упал на полочку над раковиной. Там стояли пузырьки с таблетками. Сильные анальгетики, которые он начал принимать втайне от всех несколько месяцев назад. Сначала хватало одной таблетки в неделю, теперь — по две-три в день. Голова раскалывалась так, что иногда он терял ориентацию в пространстве.
– Так дело не пойдёт, – пробормотал он, забирая три полные упаковки и рассовывая их по карманам. – Если я сдохну от мигрени, эти четверо устроят на моих похоронах такую драку, что кладбище разнесут.
Вару вернулся в комнату, стараясь двигаться максимально естественно. Он переоделся: вместо привычного зелёного худи выбрал простую чёрную футболку и такие же чёрные штаны. Ему не хотелось сегодня быть ярким. Ему хотелось исчезнуть, раствориться в тенях города.
Тихо, как тень, он проскользнул мимо комнаты Пика, мимо гостиной, где на диване, судя по тихому сопению, всё ещё дремал Джокер, карауливший его «покой». Вару выбрался через окно на кухне — так было надёжнее, чем скрипеть входной дверью.
Утренний город встретил его сыростью и равнодушием. Вару шёл по тротуару, спрятав руки в карманы и низко опустив голову. Его путь лежал в частную клинику на окраине города — туда, где за большие деньги не задавали лишних вопросов и не требовали документов, которых у клона, по сути, и не было.
В больничном коридоре пахло спиртом и безнадёгой. Вару сидел на жёстком стуле, ожидая своей очереди. Голова гудела, а перед глазами, даже сквозь зелёные стёкла, плясали красные мушки.
– Пятый? Проходите, – раздался голос медсестры.
Вару встал и зашёл в кабинет. За столом сидел пожилой врач с усталыми глазами. Он долго изучал результаты анализов, которые Вару сдавал неделю назад под вымышленным именем, затем перевёл взгляд на пациента.
– Скажите, молодой человек, как часто вы принимаете обезболивающее? – спросил доктор, поправляя очки.
– Часто, – буркнул Вару. – Какая разница? Голова болит так, будто в ней сверлят дыру.
– Разница большая. Судя по вашим показателям, у вас наблюдается странная аномалия. Я никогда не видел такой активности зрительных нервов. Скажите... у вас есть проблемы со зрением? Специфические реакции на свет?
Вару напрягся.
– Я всегда в очках. Мне так комфортно.
– Снимите их, пожалуйста. Мне нужно осмотреть глазное дно.
– Нет, – отрезал Вару. – Делайте УЗИ, МРТ, что хотите, но очки я не сниму.
Врач вздохнул и откинулся на спинку стула.
– Послушайте, я не буду ходить вокруг да около. Ваше состояние ухудшается. Это не просто мигрень. Это нейрогенное перенапряжение. Такое ощущение, что ваш мозг постоянно находится в состоянии экстремального стресса, пытаясь подавить какой-то внутренний импульс. Если вы не прекратите бесконтрольный приём таблеток и не пройдёте полный курс реабилитации, последствия могут быть необратимыми. Вплоть до потери зрения или... чего-то похуже.
Вару усмехнулся, хотя внутри всё похолодело.
– «Похуже» — это что? Я стану овощем?
– Это значит, что ваши нервные окончания просто перегорят. Вы ослепнете, и боли станут постоянными. Вам нужен покой. Никаких стрессов, никаких конфликтов.
Вару едва не расхохотался в голос. «Никаких конфликтов». В доме, где за него борются четверо одержимых личностей, это звучало как издевательство.
– Понятно, док. Спасибо за консультацию.
Он встал и направился к выходу.
– Постойте! – крикнул врач вслед. – Я выпишу вам рецепт на другие препараты, они менее токсичны...
– Оставьте себе, – бросил Вару, закрывая за собой дверь.
Он вышел на улицу, чувствуя, как внутри закипает ярость вперемешку с отчаянием. Значит, он разваливается. Его собственная природа, его глаза, его сущность медленно убивают его. Иронично.
Он брёл по парку, не замечая ничего вокруг, пока не наткнулся на скамейку у пруда. Сил идти дальше не было. Он сел, сжимая голову руками. Таблетки в кармане призывно шуршали. Он достал одну упаковку, выщелкнул сразу две капсулы и проглотил их, не запивая. Горький вкус разлился во рту, но ему было плевать.
– Вару?
Этот голос он узнал бы из тысячи. Тихий, печальный, как осенний дождь.
Вару вскинул голову. Перед ним стоял Пьеро. На нём не было грима, лишь бледное лицо и встревоженный взгляд.
– Ты что здесь делаешь, чудик? Следишь за мной? – Вару попытался вернуть себе привычный тон, но голос прозвучал слабо.
Пьеро медленно подошёл и сел рядом. Он не пытался обнять его или дотронуться, за что Вару был ему благодарен.
– Ты ушёл очень рано. Пик места себе не находит, Фёдор обзванивает всех знакомых, а Джокер... Джокер просто злится. Я почувствовал, что тебе плохо.
– Почувствовал он, – огрызнулся Вару. – Ты что, экстрасенс теперь?
– Нет. Я просто знаю, как выглядит человек, который хочет исчезнуть. Я сам так выглядел много лет.
Пьеро посмотрел на пустую упаковку от таблеток, которую Вару всё ещё сжимал в руке.
– Тебе больно, да? Не только в душе. Голова?
Вару хотел соврать. Хотел послать его к чёрту, посмеяться над его проницательностью. Но силы закончились. Совсем.
– Врач сказал, что я ослепну, – вдруг произнёс Вару, глядя на воду. – Сказал, что мои нервы перегорают. Смешно, да? Великий Вару, который всё видит в зелёном цвете, скоро не увидит вообще ничего.
Пьеро вздрогнул. Он осторожно протянул руку и накрыл ладонь Вару своей.
– Почему ты не сказал нам?
– Кому «вам»? – Вару горько усмехнулся. – Фёдору, который начнёт рыдать и винить себя в неправильной рисовке? Пику, который решит, что я теперь бесполезный валет? Или Джокеру, для которого я — забавная игрушка?
– Мне, – просто ответил Пьеро. – Я бы не стал плакать или судить. Я бы просто был рядом.
Вару повернулся к нему. Сквозь зелёные стёкла он видел лицо друга — чистое, искреннее, полное такой глубокой любви, что она не требовала ничего взамен.
– Пьеро... мои глаза... они красные. Они светятся. Это уродливо. Это пугает.
– Красный — это цвет жизни, – тихо сказал Пьеро. – И цвет огня. В тебе всегда было слишком много огня, Вару. Ты пытался его потушить, но он сжигает тебя изнутри.
– И что мне делать? – в голосе Вару впервые послышались слёзы. – Я не хочу быть слепым. Я не хочу быть слабым.
– Тебе не нужно быть сильным в одиночку.
В этот момент кусты за их спиной затрещали, и на поляну выскочил Пик. Он выглядел взбешённым: волосы спутаны, дыхание тяжёлое. Следом за ним показались Фёдор и Джокер.
– Вот ты где! – прорычал Пик, направляясь к скамейке. – Ты хоть понимаешь, что ты устроил? Мы перерыли полгорода!
Фёдор подбежал к Вару, падая перед ним на колени.
– Вару, мальчик мой, что случилось? Почему ты в чёрном? Ты был в больнице? Мы видели, как ты выходил оттуда...
Джокер стоял чуть поодаль, его лицо было необычно серьёзным. Он смотрел не на Вару, а на упаковку таблеток на земле.
– Оставьте его в покое, – внезапно произнёс Пьеро, вставая и загораживая Вару собой.
– Что? – Пик остановился, недоумённо глядя на клоуна. – Уйди с дороги, цирковой. Это мой валет.
– Он не вещь, Пик, – голос Пьеро окреп. – И он болен. Очень болен. А вы... вы только усугубляете всё своим давлением. Ему нужен врач, покой и тишина, а не ваши разборки за право обладания.
Фёдор побледнел.
– Болен? Вару, что... что сказал врач?
Вару сидел на скамейке, чувствуя, как действие таблеток начинает притуплять боль, но вместе с тем приходит странная апатия. Он смотрел на своих «поклонников» и видел в их глазах страх. Не за него, как ему казалось, а за ту картинку, которую они себе создали.
– Я ослепну, – повторил он громко и чётко. – Мой мозг перегорает от ваших «чувств». Довольны?
Наступила мертвая тишина. Пик медленно опустил руки. Джокер перестал крутить свою карту. Фёдор закрыл рот ладонью, в его глазах начали скапливаться слёзы.
– Это... это можно исправить? – спросил Создатель дрожащим голосом.
– Врач сказал, что нужен покой, – ответил за него Пьеро. – И никакой лжи.
Джокер подошёл ближе, его взгляд смягчился.
– Если для того, чтобы ты видел, нам нужно заткнуться — мы заткнёмся, – произнёс он, и в его голосе не было привычного сарказма. – Но мы не уйдём.
– Вару, – Пик сел на корточки перед валетом, заглядывая ему в очки. – Мне плевать, какого цвета твои глаза. Хоть фиолетовые в крапинку. Но если ты ослепнешь, я никогда себе этого не прощу. Почему ты молчал?
– Потому что я Вару! – выкрикнул тот, срывая очки с лица.
Все четверо отшатнулись. Алые глаза Вару, полные слёз и боли, вспыхнули в утреннем свете. В них отражался весь ужас его положения, вся его ненависть к самому себе и вся та любовь, которую он боялся принять.
– Вот, смотрите! – кричал он, размазывая слёзы по щекам. – Смотрите на своего урода! Ну что, всё ещё хотите меня любить? Всё ещё хотите «владеть» мной?
Фёдор первым протянул руку и коснулся щеки Вару.
– Они прекрасны, – прошептал он. – Вару, они не уродливы. Они... они как закат. Я просто не знал, что тебе так больно их носить.
– Мы поможем, – сказал Пьеро, садясь с другой стороны. – Мы найдём лучших врачей. Мы создадим тебе такой покой, какой только возможен.
Пик молча положил тяжёлую руку на плечо валета, сжимая его в знак поддержки. Джокер просто кивнул, его глаза светились странным пониманием.
Вару сидел, окружённый ими, и впервые за долгое время не чувствовал себя в ловушке. Его алые глаза медленно теряли свой яростный блеск, становясь просто печальными. Головная боль начала отступать, сменяясь глубокой, изматывающей усталостью.
– Я хочу домой, – прошептал он, закрывая глаза. – Пожалуйста, просто отвезите меня домой.
– Конечно, – Фёдор помог ему подняться. – Идём. Всё будет хорошо.
Они шли по парку впятером. Вару посередине, поддерживаемый Пиком и Фёдором, Пьеро шёл чуть впереди, выбирая дорогу, а Джокер прикрывал тыл, готовый разогнать любого, кто посмеет нарушить их тишину.
Вару снова надел очки, но теперь они не были его тюрьмой. Они были просто аксессуаром. Он знал, что впереди долгий путь, больницы, обследования и, возможно, долгие месяцы тишины. Но глядя на то, как Пик и Джокер впервые за всё время не спорят, а Пьеро и Фёдор обмениваются понимающими взглядами, он понял: его «свобода от оков» наконец-то обрела смысл.
Эти четверо были его оковами. Но в то же время они были его единственной связью с миром, который он так отчаянно пытался оттолкнуть. И если для того, чтобы видеть их, ему нужно было принять их любовь — он был готов попробовать.
Дома их ждали остальные клоны. Увидев Вару в таком состоянии, Ромео забыл о своих духах, Феликс перестал улыбаться, а Куромаку немедленно начал составлять график дежурств у постели больного.
В тот вечер в комнате Вару горел только маленький ночник. Он лежал в кровати, слушая, как в коридоре Пик и Джокер спорят о том, кто будет спать на коврике у его двери. Пьеро сидел в кресле в углу, читая какую-то книгу вслух — его голос действовал лучше любого анальгетика.
Вару закрыл глаза. Алый свет под веками больше не пугал его. Он знал, что завтра проснётся и всё ещё будет видеть этот мир. И, возможно, впервые в жизни он увидит его не только зелёным, но и полным других красок. Цветов заботы, терпения и той самой странной, четырёхкратной любви, которая, как оказалось, не убивает, а лечит.
– Спи, Вару, – прошептал Пьеро, заметив, что дыхание друга выровнялось. – Мы здесь.
И Вару уснул, чувствуя себя наконец-то по-настоящему свободным. Свободным быть слабым. Свободным быть любимым. Свободным быть собой — даже с кроваво-красными глазами.