Я с тобой
Слепая зона
Белизна больничной палаты резала глаза даже сквозь сомкнутые веки. В воздухе стоял густой, почти осязаемый запах антисептиков и стерильности, который Саша ненавидел с детства. Это был запах беспомощности.
Процедура УЗИ превратилась в настоящую пытку. Когда врач, сосредоточенно глядя в монитор, с силой прижимал холодный датчик к воспаленной области, Комолов чувствовал, как внутри всё взрывается. Боль, до этого момента тупая и мутная, вдруг обретала четкие границы, превращаясь в острый клинок, который вонзали под ребра и проворачивали.
– Дышите глубже, Александр Константинович, – спокойно повторял узист, не сбавляя давления.
Саша не мог отвечать. Он лишь сильнее вжимался затылком в жесткую поверхность кушетки, скрежеща зубами так, что челюсть сводило судорогой. Короткие, рваные стоны всё же вырывались сквозь плотно сжатые губы. Он ненавидел себя за эти звуки, ненавидел это тело, которое вдруг предало его, превратив «принца Охты» в дрожащий комок оголенных нервов.
Воронов стоял у двери, вцепившись в косяк. Его лицо, обычно непроницаемое, словно высеченное из гранита, сейчас казалось постаревшим. Каждое содрогание Саши отзывалось в нем глухим гневом на судьбу и на самого себя — за то, что не уберег, не заметил раньше.
– Все, закончили, – врач наконец убрал датчик и вытер гель с живота Саши. – Переводите в палату. Сейчас сделаем инъекцию, станет легче.
Обезболивающее подействовало не сразу, но когда оно наконец «разлилось» по венам, Саша почувствовал, как мир вокруг перестал пульсировать алым. Острая резь ушла, оставив после себя вязкую, тяжелую муть внизу живота и в пояснице.
Теперь он лежал в отдельной палате, уставившись в потолок. Рука, к которой была подведена капельница, казалась чужой. Любая попытка изменить положение тела — даже просто повернуть голову или пошевелить ногами — отзывалась тянущим, противным спазмом. Саша замер, боясь спугнуть это хрупкое перемирие с собственной болью.
Дверь тихо скрипнула. Воронов вошел, неся в руках несколько бутылок минеральной воды без газа. Он поставил их на тумбочку и сел на стул рядом с кроватью.
– Как ты? – голос Вениамина Сергеевича звучал непривычно мягко.
– Жить буду, – едва слышно ответил Саша. Говорить было трудно, во рту пересохло.
– Будешь, куда ты денешься, – Воронов открутил крышку одной из бутылок. – Врач сказал, тебе надо пить. Много. Чтобы вымыть всю эту дрянь. Давай, сделай пару глотков.
Саша поморщился.
– Не хочу. Тошнит.
– Надо, Саш. Это не просьба, – Вениамин Сергеевич осторожно приподнял голову пасынка, помогая ему приложиться к горлышку.
Вода показалась безвкусной и тяжелой. Комолов сделал пару глотков и откинулся назад, чувствуя, как жидкость неприятно колышется внутри. Он всегда ненавидел пить «через силу», а теперь, когда каждое посещение туалета превращалось в отдельное испытание с режущими спазмами, мысль о воде вызывала у него почти физическое отвращение.
– Вениамин Сергеевич, поезжайте в офис, – Саша перевел взгляд на отчима. – Там по складам на Парнасе вопрос не решен. И с «финнами» нужно перетереть.
– Склады подождут, – отрезал Воронов. – И финны подождут. У меня тут правая рука в больнице валяется, а ты мне про логистику затираешь.
– Я не маленький, – Саша попытался улыбнуться, но вышло криво. – Со мной медсестры, врачи. Охрана под дверью. Что со мной случится?
– То и случится, что ты опять решишь, будто ты железный, – Вениамин Сергеевич наклонился ближе, его взгляд стал тяжелым. – Ты вчера чуть кони не двинул в одиночестве. Больше я тебе такой роскоши не позволю. Буду сидеть здесь, пока врач не скажет, что ты в норме.
Саша закрыл глаза. Спорить с Вороновым, когда тот входил в режим «заботливого тирана», было бесполезно. Это была единственная форма любви, которую Вениамин знал и умел проявлять.
День тянулся мучительно медленно. Капельницы сменяли одна другую. Саша то проваливался в тяжелую, липкую дремоту, то возвращался в реальность, где его ждала всё та же тупая боль в боку. Несколько раз он пытался встать, чтобы дойти до санузла, и каждый раз это заканчивалось тем, что он стоял, вцепившись в раковину, пережидая очередную волну спазмов, прошибающих до холодного пота.
– Опять? – спрашивал Воронов, когда Саша возвращался к кровати, бледный и осунувшийся.
– Нормально, – коротко бросал Комолов, хотя внутри всё кричало от дискомфорта.
К вечеру в палате стало сумеречно. За окном зажегся желтый свет фонарей, окрашивая стены в тревожные тона. Боль, которая днем вроде бы приутихла, начала нарастать с новой силой, становясь более отчетливой, пульсирующей.
Дверь открылась, и вошел Игорь, лечащий врач. Он просмотрел карту, висевшую в ногах кровати, и подошел к Саше.
– Ну что, Александр Константинович, как наши дела? Температура не поднималась?
– Тридцать семь и два, – ответил за него Воронов. – И бледный он какой-то.
– Это ожидаемо, – кивнул врач. – Сейчас посмотрим.
Он подошел к кровати и откинул одеяло. Саша внутренне напрягся, зная, что сейчас начнется.
– Расслабьтесь, – мягко скомандовал медик, прикладывая теплую ладонь к животу Комолова. – Здесь болит?
– Ноет, – выдавил Саша, стараясь не дергаться под пальцами врача.
– А если так? – Врач нажал чуть глубже, смещаясь к пояснице.
Саша резко выдохнул, пальцы непроизвольно впились в простыню.
– Черт... да. Там.
– Камень движется, – констатировал Игорь, выпрямляясь. – Медленно, но идет. Это хорошо, значит, мочеточник не перекрыт полностью. Но воспаление пока сохраняется. Как с туалетом? Спазмы сильные?
– Терпимо, – соврал Саша, не глядя на отчима.
– Не ври врачу, Саша! – рявкнул Воронов с кресла. – У него искры из глаз летят, когда он встает, а он «терпимо».
Врач вздохнул и посмотрел на Комолова с пониманием, в котором сквозила легкая ирония.
– Александр, в вашем состоянии геройство — это кратчайший путь на операционный стол. Если боль станет невыносимой или если вы заметите кровь — немедленно зовите сестру. Мы пока продолжаем консервативное лечение: антибиотики, спазмолитики и много, очень много воды. Почки должны работать.
– Я пью, – буркнул Саша.
– Пейте больше. Завтра утром сделаем контрольное УЗИ. Если камень не выйдет или застрянет окончательно — будем дробить. Вениамин Сергеевич, можно вас на пару слов в коридор?
Когда они вышли, Саша остался один в тишине палаты. Он чувствовал себя разбитым. Вся его жизнь была построена на контроле — над людьми, над ситуациями, над собственными эмоциями. А сейчас он не мог контролировать даже маленький камешек в собственном теле. Это злило и унижало.
Через десять минут Воронов вернулся. Он выглядел чуть более спокойным, но в руках у него снова была кружка с водой.
– Слышал, что доктор сказал? Пей.
– Вениамин Сергеевич, в меня уже не лезет, – простонал Саша.
– Лезет, Саш, лезет. Давай, по глоточку.
Воронов присел на край кровати. В этом жесте было столько простого, человеческого тепла, что Саша на мгновение забыл о своем статусе «принца». Перед ним был просто человек, который вырастил его, который вытаскивал его из передряг и который сейчас, несмотря на всю свою власть, был готов сидеть у его постели всю ночь.
– Знаешь, – негромко начал Воронов, глядя куда-то в окно, – когда твой отец погиб, я пообещал ему, что ты никогда не будешь один. Я много чего в жизни делал неправильно, Саш. В нашем деле по-другому не получается. Но ты... ты — это лучшее, что у меня есть. И если ты сдохнешь из-за какого-то камня просто потому, что постеснялся сказать, что тебе больно — я сам тебя на том свете достану и еще раз пришибу.
Саша молчал, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Он редко слышал от отчима такие признания. Обычно их общение сводилось к делам, приказам и редким скупым похвалам.
– Я понял, – ответил он наконец, пересиливая себя и беря кружку. – Я буду пить.
– Вот и молодец, – Воронов похлопал его по здоровому плечу. – Спи. Я буду здесь. Если прихватит — только пикни, я всех врачей на уши поставлю.
Саша прикрыл глаза. Под действием лекарств и монотонного голоса отчима боль начала притупляться, превращаясь в далекий, едва различимый шум. Он знал, что впереди еще будет тяжелая ночь и, возможно, болезненная процедура дробления. Знал, что завтра ему снова придется быть сильным и жестким.
Но сейчас, в этой тихой больничной палате, под охраной самого опасного человека Охтинского района, он мог позволить себе просто быть Сашей. Человеком, которому больно, но который больше не был один в этой боли.
Сон пришел внезапно — глубокий и безвидный. А Вениамин Сергеевич Воронов так и остался сидеть в кресле, не сводя глаз с бледного лица пасынка, готовый в любую секунду отразить любую угрозу, будь то конкуренты из соседнего района или невидимый враг внутри человеческого организма. В эту ночь «хозяин Охты» не спал. Он нес вахту.